Книга Когда расцветёт сакура, страница 191 – Виктория Богачева

Об этом спрашивать я тоже не собиралась.

— Твоя мать подарила мне покой в смутные времена, — окинув меня изучающим взглядом, сказал сёгун. — Когда я думал, что мой брак разрушен.

— Понятно… — тускло отозвалась я и шагнула назад, обняла себя за плечи.

Я чувствовала себя опустошенной. В груди под сердцем что-то неприятно царапалось и кололо. Я не должна была родиться. Моя мать была лишь жалкой тенью. Служила заменой Акико, а я — плод случайной ошибки.

Осознавать это было горько и больно. Глупо было надеяться, что сёгун любил женщину, подарившую мне жизнь. Но я надеялась на что-то большее, чем «покой в темные времена». Отец вышибал клин клином.

— Что с ней случилось?

— Она умерла во время твоего рождения, и я забрал тебя во дворец, решив воспитать как нашу дочь. Акико в ту пору тоже потеряла ребенка…

— Это я знаю… — одними губами на выдохе прошептала я.

Стало холодно, и я задрожала. Нарамаро шагнул поближе ко мне, но я резко отпрянула в сторону, и он замер на месте. На его губах появилась печальная, тоскливая усмешка.

— Я виноват перед тобой. Было бы лучше отдать тебя на воспитание в достойную семью. Я надеялся, что Акико обретет покой, когда получит дочь, которая так и не родилась у нас.

— Но она обрела лишь ненависть и злобу. Густую, ядовитую злобу, корни которой давно проросли вглубь нее, в самое сердце, — мрачно пробормотала я, и отец скривился.

— Не надо так говорить.

— Но ты и сам это знаешь, — вскинув брови, возразила я. — Знаешь, что она ненавидит меня и Минамото. Знаешь, почему она делает то, что делает…

— И почему же? — отец ожег меня взглядом, и я повела плечами.

Сил на борьбу уже не осталось. Хотелось просто согреться. И чтобы меня оставили в покое. Эмоциональная вспышка далась мне непросто. Она выпила из меня все силы, сточив под ноль. Я не чувствовала ничего, кроме холода и пустоты, кроме тревоги, ледяными побегами опутавшей сердце.

— У Акихито все еще нет детей… Ты до сих пор не женил Кёсукэ, хотя сейчас он наследник сёгуната следом за старшим братом, который стал калекой. Ты знаешь, что это значит.

Нарамаро застыл. Его лицо одеревенело, и лишь желваки ходили по скулам от того, с какой силой он сжимал челюсть.

— Он безумец, увлекающийся белым порошком. Оставить ему страну все равно, что подписать ей смертный приговор.

— Йоко, — предостерегающе начал сёгун, и я замолчала.

Все было понятно без слов.

— Ты ведь сражался за эту страну, отец. Ты умирал за нее. Твои союзники и друзья умерли за нее.

Нарамаро обжег меня взглядом, и я отшатнулась. В глубине его глаз плескалась непередаваемая мука, в которой можно было с легкостью утонуть. Он протянул руку — вновь — и я заставила себя замереть. Костяшками он нежно погладил меня по щеке, и я подавила внутреннюю дрожь. После замахов и ударов его прикосновения меня скорее пугали, чем успокаивали.

— Ты очень хорошая дочь, Йоко, — он печально улыбнулся и вышел из палатки, оставив меня в растрепанных чувствах.

Когда я рискнула выйти наружу, мне никто не помешал. Повсюду меня по-прежнему сопровождали несколько самураев, но они охраняли, а не препятствовали. После тяжелого, напряженного разговора с отцом мне стало тесно и душно в лагере. Захотелось вдохнуть воздух полной грудью, захотелось одиночества и тишины, и я взобралась на невысокий холм, в низине которого и был разбит лагерь. Самураи последовали за мной.