Книга Печать ненависти, страница 38 – Мелина Боярова

Сопротивление сейчас не имело смысла и могло лишь усугубить положение Люта. Я медленно вытянула нож из ножен и, перевернув его рукоятью вперед, протянула экономке. Металл звякнул, исчезая в складках ее фартука. Вместе с ним ушла и последняя иллюзия контроля над ситуацией.

Ванна превратилась в настоящую пытку. Служанки терли мою кожу жесткими мочалками с таким усердием, будто хотели содрать вместе с грязью и мое прошлое. Они распутывали колтуны в моих волосах, дергая так, что на глаза наворачивались слезы, и перешептывались, думая, что я не понимаю их намеков.

— Кожа грубая, как подметка… — шелестела одна.

— А шрамы? Посмотри на плечо. Ужас. Как такую замуж выдавать? — вторила другая.

Я молчала. Каждый шрам на моем теле — это урок, каждая мозоль — опыт. Но здесь, в мире шелка и интриг, подобные знаки отличия превращались в уродство.

Когда меня наконец облачили в платье — сложное сооружение из темно-синего бархата, — я почувствовала себя замурованной заживо. Корсет сдавливал ребра. Длинный подол путался в ногах.

— Теперь вы похожи на человека, — без тени улыбки произнесла экономка, оглядывая меня с ног до головы. — Идемте. Князь не любит ждать.

Путь до обеденного зала казался бесконечным лабиринтом коридоров, увешанных портретами предков. Все они смотрели на меня одинаково холодными, оценивающими глазами.

Казарины. Моя кровь. Чужие люди.

Я старалась идти ровно, контролируя дыхание и подавляя желание втянуть голову в плечи. Здесь, без защиты Лютобора и привычной магии леса, я чувствовала себя обнаженной, несмотря на слои дорогой ткани.

Зал встретил гулом голосов, который мгновенно стих, стоило мне переступить порог. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, сервировали серебром и хрусталем. За ним сидело не меньше двадцати человек. Мужчины в парадных камзолах, женщины в драгоценностях, стоимость которых могла бы прокормить Тихомировку в течение года. И все эти взгляды — острые, как иглы, и липкие, как паутина — устремились на меня.

Владимир Елизарович сидел во главе стола. Увидев меня, он не улыбнулся, лишь указал на пустой стул по правую руку от себя.

— Садись, Гаяна, — приглашение прозвучало как приказ. — Позволь представить твою семью.

Приблизившись к стулу, я ощутила, как спина деревенеет под перекрестным огнем глаз. Представление получилось формальным и утомительным. Тетки, дядья, троюродные братья и сестры. Имена пролетали мимо сознания, не задерживаясь.

Я читала их лица. Вот тетка Марфа с поджатыми губами — осуждение. Кузен Илья с сальной ухмылкой — пренебрежение. Кузина Елена, вертящая локон на пальце, — откровенная насмешка. Ни в ком из них я не увидела даже искры тепла. Я была для них диковинкой, бастардом, выскочкой из леса, которая посмела претендовать на место за их столом.

— Говорят, ты жила с волхвами? — спросила Елена, когда подали суп. — Это правда, что они едят сырое мясо и молятся пням?

— Мы ели то, что удавалось добыть, — ответила спокойно. — Иногда мясо, иногда коренья. А молились мы о том, чтобы пережить зиму и не быть сожранными тварями Изнанки. Вряд ли вам знакомы такие молитвы.

По столу пробежал шепоток. Елена фыркнула, прикрыв рот надушенным платком.

— Какая дикость, — протянула она. — Бедная девочка. Наверное, тебе трудно привыкнуть к вилке? Я могу попросить слуг принести тебе деревянную ложку, если серебро жжет руки.