Книга Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей, страница 105 – Алексей Варламов, Елена Колина, Юрий Буйда, и др.

Я не почувствую удара – лишь услышу, как волна бежит на гибкие стебли; я различу какую-то птицу: она расставила крылья – и вот её уже нет.

Мёрзну я в ноябре, когда теплейший, ласковейший, золото-медный, бархатно-кленовый октябрь вдруг линяет в какие-то два дня – его сдувает северняк.

В муссонном нашем Владивостоке всегда ветер, и всегда – в лицо. Минус пятнадцать ощущаются как все минус сорок.

В двигателе внутреннего сгорания есть узел под названием “термостат”. Сразу после пуска, пока мотор ещё холодный и его нужно прогреть до рабочей температуры, термостат закрыт. Антифриз (он же охлаждающая жидкость, но на самом деле – столь же охлаждающая, сколь и согревающая) до поры циркулирует по малому кругу, не проходя через радиатор. Когда мотор догреется до штатных градусов, термостат откроется, позволяя антифризу ходить по большому кругу – через радиатор, чтобы отдавать излишек тепла атмосфере и не допустить перегрева. Недогрев мотору не полезен, перегрев – смертельно опасен, как и езда без масла: двигатель может словить клин, и ремонт станет бессмысленным.

Какой-то свой термостат есть и у человека. В жару системы организма – кровообращение, потоотделение, дыхание, что там ещё – работают на отвод тепла (собаки – те ещё и язык высовывают, он у них вместо радиатора). В мороз – на сохранение.

В декабре, когда мой неспешный внутренний термостат переключается на малый круг, я перестаю мёрзнуть. А в январе мороз уже начинает доставлять самое настоящее удовольствие.

Владивосток расположен на когтистом полуострове меж двух заливов, зовущихся Амурским и Уссурийским (гидронимы эти призваны сбивать с толку шпионов: до Уссури отсюда – километров триста, до Амура – все восемьсот). Амурский зимой замерзает – видимо, из-за того, что разбавлен пресной водой Суйфун-реки. Здесь, пробурив лунки, горожане ловят корюшку и навагу. Меня в своё время приобщил к этому медитативному занятию отец – геолог по профессии, таёжник, рыбак и философ по призванию.

Постороннему не понять, каково это – целый день сидеть на льду, на ветру и голыми руками сдёргивать серебристых, пахнущих свежим огурцом рыбинок с крючка или распутывать коченеющими пальцами “бороду” из лески.

Но дело в том, что есть, по аналогии со вторым дыханием, и “второе кровообращение”.

Сначала кажется, что ты почти отморозил руки; стучишь потерявшими чувствительность конечностями по бёдрам, ожидая первого признака жизни – боли.

Потом мороз как будто приотпускает.

А после наступает миг, когда твой термостат переключается в особый, чрезвычайный режим. Ты сбрасываешь рукавицы, бодро помахиваешь удочками-самодурами и даже ополаскиваешь ладони от крови и чешуи в тёплой, около нуля, воде лунки. С руками ничего страшного не происходит – разве что краснеют и приопухают ненадолго. А хо́лода не замечаешь вовсе, особенно если клюёт.

Трудно только первые два часа.

Или первые десять лет.

Или – десять поколений.

* * *

В детстве и юности хо́лода я не любил (как и, например, острого перца). Мечтал о жарких странах. Представлялось, что в холоде живут только те, кто по каким-то причинам не может себе позволить жить в тепле.