Книга МУР 1951, страница 125 – Сим Симович

Платонов помедлил секунду, тронул забинтованное плечо и перешагнул порог будки, пригнув голову под низкой притолокой.

В тесном закутке было жарко, как в деревенской бане. Маленькая буржуйка в углу трещала сухими березовыми щепками, бока ее светились вишневым жаром, а на жестяном листе грелся пузатый чайник.

— Спасибо, мать, — Алексей опустился на деревянный ящик из-под крепежа, пристроив раненую руку на колене. — С ног валюсь, честно говоря.

— Вижу, что с ног, — покачала головой стрелочница, наливая темный, пахнущий лесом настой в толстый граненый стакан. — Глаза запали, щеки серые, шинель вон на боку разодрана. С дежурства, небось? С завода или из органов?

— Из розыска, — коротко отозвался Платонов, принимая стакан обеими ладонями. Горячее стекло обожгло замерзшие пальцы, по телу разлилась спасительная, тяжелая истома.

Женщина понимающе поджала губы, придвинула к нему фанерную коробку, накрытую чистым вафельным полотенцем:

— Кушай пирожок, сынок. С картошкой и луком, еще теплые, сама с вечера напекла, пока внуки спали. Ох, неспокойно в городе последние дни было. Бабы на базаре шептались, будто душегуб объявился, девок по садам режет. Вчера вот соседка с Хамовников прибегала, плакала: племянницу из хореографического до темноты дома запирают, в булочную одну не пускают. Правда ли, нет ли?

Алексей сделал большой глоток терпкого, кисловатого чая, разломил теплый пирожок и посмотрел в добрые, изрезанные морщинами глаза старухи:

— Брешут на базаре, мать. Был один паразит, да весь вышел. Взяли его сегодня ночью. Крепко взяли, больше никого не тронет.

Стрелочница мелко перекрестилась под брезентовым жилетом, облегченно вздохнув:

— Слава тебе господи… Значит, не зря флаги на проспекте вешают. А то грех один — праздник на носу, а у людей на сердце камень. Ты кушай, кушай, не стесняйся. Чай у меня ядреный, на сахарине, сил прибавит.

Она полезла в карман жилета, достала сплющенную пачку «Беломора», протянула Алексею:

— Закуривай, сынок. Вижу же, мучаешься, спичку в зубах мусолишь. Мужику после тяжелой работы первая отрада — табачком затянуться.

Алексей посмотрел на белые бумажные гильзы. В груди снова шевельнулся знакомый глухой голод, требующий привычной никотиновой соски, чтобы притупить усталость и снять напряжение в мышцах.

Но он лишь мягко улыбнулся, покачал головой и отстранил ее руку:

— Спасибо, мать. Не надо. Я теперь без этого научусь. Воздух в Москве больно хорош под утро, жалко его портить.

— Ишь ты, гордый какой, — старуха спрятала папиросы обратно, одобрительно хмыкнув. — Ну и правильно. Мой покойный тоже говорил: пока сам себе хозяин — никакой черт тебя не скрутит.

Допив настой и поблагодарив хозяйку, Алексей вышел обратно в ночную прохладу.

Город вокруг начал оживать. Небо над крышами старых домов на Пречистенке из пепельно-серого стало наливаться глубокой, холодной синевой. Вдали, со стороны Арбатской площади, послышался металлический перестук колес — по рельсам тяжело катил первый трамвай, зажигая в окнах ранний утренний свет.

Платонов шел по Гоголевскому бульвару.

Старые вязы и липы стояли в тишине, бережно укрытые пушистым инеем. Под подошвами хрустел свежий наст. Раненая рука ныла, но боль была уже привычной, здоровой, говорящей о том, что тело справляется, швы держат, а жизнь продолжается.