Онлайн книга «МУР 1951»
|
Платонов медленно вытянул коробок на свет, поддел ногтем крышку и посмотрел на ровные бумажные гильзы. В горле сразу встал сухой, мерзкий комок, во рту разлилась кислая слюна заядлого курильщика, от которой заныли коренные зубы. — Хватит, — вслух, негромко сказал старлей, глядя, как белый пар от его дыхания завивается вокруг фонарного столба. — Надышался уже. И эфиром, и гарью, и этой дрянью. Он с силой захлопнул крышку, переломил пальцами торчащий картонный уголок и засунул пачку в самый глубокий потайной карман, за подкладку, подальше от шальных пальцев. Вместо папиросы вытащил из спичечного коробка простую осиновую спичку, обломил серную головку о пуговицу и сунул сухую деревяшку в зубы, прикусив ее резцами. Голова после бессонных ночей казалась пустой и гулкой, словно медный котел. Машину Крид забрал с собой на Петровку, докладывать Мальцеву и расставлять караулы вокруг арестованного профессора, а Грач остался в дежурке отмокать над чайником. Алексей мог бы поймать попутный грузовик или дождаться дежурного ведомственного автобуса, но мысль о том, чтобы снова лезть в тесную, пропахшую бензином железную коробку и слушать чьи-то расспросы, вызывала глухую тошноту. Хотелось просто идти. Медленно, не считая минут, переставляя гудящие ноги по широким тротуарам, пока ночной город смывает с души липкую грязь снегиревского подвала. Ночная Москва готовилась к празднику. До седьмого ноября оставалось меньше двух суток, и столица в этот предутренний час напоминала огромный муравейник, затаившийся перед парадом. Вдоль Калужской улицы на деревянных лесах копошились рабочие в брезентовых верхонках. Двое рослых мужиков при помощи пеньковых канатов натягивали на фасад жилого дома циклопическое полотнище кумача, на котором белыми полуметровыми литерами горело: «Да здравствует 34-я годовщина Великого Октября!». Полотнище хлопало на ветру, словно парус тяжелого баркаса, рабочие негромко переругивались сквозь зубы, придерживая углы баграми, а внизу, у подножия лесов, дымила железная бочка с углями, бросавшая багровые отсветы на заиндевелый тротуар. Один из монтажников, пожилой мужик в заячьем треухе с опущенными ушами, спрыгнул с нижней перекладины, подошел к бочке погреть озябшие ладони и проводил Платонова долгим, цепким взглядом: — Слышь, служивый! Покурить не найдется? С полуночи на ветру висим, пальцы к железу прикипают, а табак весь до трухи выдуло. У Алексея внутри что-то предательски шевельнулось, рука сама дернулась к карману, где лежали нетронутые папиросы. Соблазн достать пачку, угостить работягу и заодно затянуться самому, оправдав это фронтовой солидарностью, был почти непреодолимым. Он перекатил осиновую спичку языком из одного угла рта в другой, задержал дыхание, пережидая мутную волну никотиновой жажды, и покачал головой: — Не курю, батя. Бросил с сегодняшнего дня. Рабочий удивленно крякнул, смерив взглядом его забинтованную руку и погоны старшего лейтенанта: — Надо же… Офицер, при портупее, весь в бинтах, а балуется характером. Ну, дело хозяйское. Бросать — оно правильнее, легкие казенным дымом забивать не след. Бывай, командир. Платонов зашагал дальше, чувствуя, как по спине пробежал легкий озноб от одержанной маленькой победы над собственным телом. Мелочь, чепуха на фоне всего пережитого, но эта маленькая деталь возвращала ощущение власти над самим собой. |