Книга МУР 1951, страница 120 – Сим Симович

Платонов тихо нажал на латунную ручку и шагнул внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Здесь было тепло, пахло свежевыстиранным холстом и хвоей от стоявшей на окне банки с еловыми ветками. На высокой железной кровати, укрытая белым байковым одеялом до самого подбородка, лежала Майя.

Ее лицо все еще оставалось бледным, почти прозрачным в утреннем свете, но на впалых щеках уже проступал слабый, живой румянец. Возле подушки мерно посапывала резиновая кислородная подушка с эбонитовым мундштуком, а на тумбочке тикали маленькие дорожные часики в кожаном футляре. Густые темные волосы балерины были бережно расправлены по подушке, целые, нетронутые, живые.

Алексей пододвинул тяжелый деревянный табурет, сел у изголовья и осторожно, боясь потревожить, положил свою здоровую ладонь на край одеяла, рядом с ее тонкой, расслабленной кистью.

Усталость, копившаяся последние трое суток, навалилась на сыщика неподъемной чугунной плитой. Веки налились свинцом, в висках глухо отдавался ритм метронома из снегиревского подвала, перед глазами плыли серые лица убитых девочек, перекошенная физиономия Бородина и ледяной оскал профессора Заславского. Но здесь, в этой тихой палате, где мерно вздымалась девичья грудь, весь этот кровавый московский морок наконец-то отступал, растворяясь в холодном утреннем воздухе.

Часы на тумбочке отсчитали полчаса. Затем еще час.

Платонов сидел неподвижно, привалившись затылком к прохладной штукатурке стены, прислушиваясь к каждому вдоху девушки.

И вдруг тонкие пальцы Майи шевельнулись. Рука ее слабо, неуверенно скользнула по простыне и наткнулась на шершавую ладонь сыщика. Длинные ресницы дрогнули, веки медленно приоткрылись. Темные, глубокие глаза балерины сначала непонимающе блуждали по незнакомому лепному карнизу потолка, но затем взгляд ее сфокусировался на фигуре Алексея.

В этих глазах не было вчерашнего смертного ужаса. Лишь бездонная, тихая усталость и бесконечное, робкое узнавание.

— Алексей… — голос девушки прозвучал совсем тихо, надтреснуто, со слабым хриплым присвистом в связках. Она попыталась приподнять голову, но сыщик мягко удержал ее за плечо.

— Лежите, Майя. Не двигайтесь. Все позади. Вы в безопасности, в Первой градской.

Она слабо сжала его пальцы своими холодными пальцами. Губы балерины тронула едва заметная, слабая улыбка, от которой у старлея щемяще кольнуло где-то под ребрами:

— Я помню… снег. И вашу шинель. Вы несли меня по сугробам… Мне казалось, что если я отпущу ваш воротник, то провалюсь в темную яму, где нет музыки.

— Никаких ям больше не будет, — Алексей бережно накрыл ее ладонь второй рукой, стараясь не тревожить перевязанное плечо. — Профессор арестован. Дело закрыто. Ваша нога заживет через пару недель, доктор сказал, связка цела, только растяжение. К премьере будете на сцене.

Майя медленно перевела взгляд на его забинтованную руку, на темные пятна засохшей крови на кителе, и в глазах ее блеснули слезы:

— Вы из-за меня чуть не погибли… Зачем вы поехали туда, Алексей? Ведь он мог убить вас обоих.

— Затем, Майя, что кто-то в этом городе должен защищать музыку от тех, кто считает себя вправе резать струны, — негромко, но очень твердо ответил Платонов. — Спите. Доктор велел дышать кислородом и не разговаривать до вечера.