Книга МУР 1951, страница 119 – Сим Симович

У ворот Первой градской больницы на Большой Калужской майор Крид даже не стал тормозить перед шлагбаумом. Армейский вездеход с грохотом снес хлипкую деревянную перекладину, проскочил по заснеженной липовой аллее и юзом замер у парадного подъезда хирургического корпуса.

Дальше все закрутилось в гулкой больничной суете.

— Носилки живо! — зычный, командный голос Крида эхом раскатился по вестибюлю, заставив пожилого швейцара выронить медный совок для золы. — Дежурного хирурга сюда, живо! Отравление парами хлороформа тяжелой степени, отек легких под вопросом!

Скрипнули железные колеса каталки. Две заспанные санитарки в застиранных белых халатах и седой коренастый доктор с висящим на шее фонендоскопом перехватили безжизненное тело девушки прямо из рук Платонова. В нос ударил знакомый, въевшийся в больничные стены дух камфары, сухой хлорки и кипяченого белья.

— Давление падает, пульс едва прощупывается, — бросил врач, на ходу заглядывая под веки Майи и слушая хрипы в худой груди. — Сестра, готовьте лобелин в ампулах, камфару подкожно, согревание конечностей и кислородную подушку в палату интенсивной терапии. В операционную ее, на второй этаж!

Алексей шагнул было следом за каталкой к широкой лестнице, но доктор резко развернулся, упершись ладонью ему в грудь:

— Куда вы в грязной шинели прете, товарищ командир? В палату вход посторонним строжайше воспрещен, там стерильный режим!

— Я не посторонний, доктор, — глухо, через силу ворочая языком, отозвался Платонов. Голова кружилась от потери крови и навалившейся свинцовой усталости, в глазах плыли желтые мутные круги. — Я из МУРа. Она свидетель по расстрельному делу. И если с ее головы хоть один волос упадет…

— Да хоть из самого Кремля, мил человек! — сердито, но без злобы оборвал его старый врач, цепко мазнув взглядом по его залитому кровью рукаву. — Девчонку мы вытащим, вовремя привезли, отек еще не сел на альвеолы. А вот вам самому впору на перевязочный стол ложиться. Гляньте на себя: рука распорота до надкостницы, лицо белое, как мел на лекции. Марья Ивановна, уведите офицера в процедурную, обработайте рану и наложите глухой шов, пока заражение не пошло.

Крид, стоявший у входа и закуривавший папиросу прямо под плакатом «Курить строго воспрещается», молча кивнул напарнику:

— Иди, Алексей. Зашейся. Я выставлю двоих бойцов комендатуры у дверей палаты, комар не пролетит. Заславского повезли на Петровку, там Мальцев уже ждет протоколы. Иди, приведи себя в порядок.

Процедурный кабинет на первом этаже пах йодоформом и крепким спиртом. Пожилая фельдшерица с тяжелыми, но удивительно ловкими крестьянскими руками молча разрезала ножницами задубевший от засохшей крови рукав платоновской шинели, промыла глубокий рваный порез перекисью водорода и, не тратя времени на уговоры, всадила в предплечье тонкую хирургическую иглу с шелковой нитью. Алексей лишь крепче сжал зубы, глядя в заиндевевшее окно, за которым медленно разгорался холодный розовый восход. Шесть ровных стежков стянули края раны, тугая марлевая повязка легла поверх плеча, и старлей, накинув распоротую шинель внакидку, поднялся со стула.

Палата номер семь в конце коридора второго этажа тонула в полумраке. За высокими окнами с полукруглыми сводами тихо кружились редкие снежинки, оседая на карнизе. Возле дверей навытяжку застыл рослый милиционер с карабином через плечо, проводивший старлея коротким понимающим взглядом.