Книга МУР 1951, страница 118 – Сим Симович

Вера Николаевна, стоявшая у изголовья стола, медленно опустила руки. Плечи следовательницы дрогнули, с лица сошло оцепенение, и она тяжело прислонилась спиной к дверному косяку, закрыв глаза. На щеке девушки блеснула одинокая, чистая слезинка, которую она тут же сердито смахнула шерстяной варежкой.

На полу, привалившись к стене, тяжело зашевелился профессор Заславский. Разбитое лицо старика сочилось сукровицей, седые волосы слиплись от крови, но в уцелевшем глазу за разбитыми стеклами очков все еще тлел бессильный, ядовитый огонек поверженного демиурга. Он посмотрел на дышащую девушку, затем на Платонова и сипло, с булькающим клекотом в горле выдавил:

— Вы… варвары… Вы ничего не поняли… Она же… завянет… Через десять лет она станет… обычной… толстой бабой… А я хотел… подарить ей… вечность…

Крид подошел к профессору, наступил тяжелым сапогом на полу его белого халата и сверху вниз посмотрел на академика с таким леденящим, древним презрением, от которого старик инстинктивно вжал голову в плечи:

— Вечность ты сейчас получишь в Бутырском изоляторе, гражданин член-корреспондент. В одиночной камере смертников. Там как раз стены толстые, никто твоих лекций слушать не станет.

Майор повернулся к Громову:

— Капитан, вяжи фигуранта. Протокол изъятия вещдоков оформите вместе с Шестаковой. Все скальпели, банки с волосами и записи — под строгую опись прокуратуры. Ни один лист не должен пропасть до приезда следственной бригады.

— Будет сделано, Виктор Иванович, — Грач ловко защелкнул браслеты наручников на тонких запястьях хирурга, предварительно сплюнув на разбитый кафель. — Пошли, светило ты наше закатное. Пора и честь знать. Тебя на Петровке товарищ Дронов заждался, прямо извелся весь от политической сознательности.

Платонов осторожно завернул Майю в тяжелый солдатский тулуп, снятый с вешалки в коридоре, и бережно поднял ее на руки. Девушка была легкой, словно пушинка, голова ее бессильно опустилась ему на плечо, а пальцы судорожно цеплялись за воротник шинели.

Они вышли из душного, провонявшего эфиром подземелья на крыльцо.

Метель над Снегирями наконец утихла. Небо над верхушками вековых сосен расчистилось, сделавшись глубоким, иссиня-черным, и сквозь морозный воздух алмазными искрами засияли крупные зимние звезды. Горизонт на востоке, в стороне Москвы, уже начинал бледнеть, наливаясь первой робкой синевой холодного утра.

Семьдесят два часа, отпущенные городским комитетом партии, еще не истекли. Но ночной закройщик закончил свою кровавую партию навсегда.

До Ленинградской заставы добирались в тяжелом, изматывающем молчании, прерываемом только натужным воем третьей передачи да глухим постукиванием цепей о смерзшиеся подкрылки. В кузове гулял ледяной сквозняк, но Майя этого уже не чувствовала: укутанная в два овчинных тулупа с головой, балерина тяжело и прерывисто дышала на заднем сиденье, вздрагивая всем телом от каждого толчка машины на ухабах Волоколамского шоссе. Алексей всю дорогу сидел рядом, прижимая девушку к себе здоровой рукой, пока сквозь разорванный суконный рукав шинели на брезент мерно сочилась липкая, темная кровь.

Москва встретила сыщиков свинцовым, морозным рассветом. Над кирпичными трубами заводов на Пресне стояли ровные белые столбы печного дыма, дворники в замасленных брезентовых фартуках лениво скрябали лопатами обледенелую брусчатку у Белорусского вокзала, а навстречу «газику» уже ползли первые утренние трамваи, высекая синие колючие искры на провисших проводах.