Книга МУР 1951, страница 137 – Сим Симович

— Держи, Платонов, — майор вырвал лист и протянул его подошедшему лейтенанту из следственной бригады управления. — Передашь это бумагомарателям в канцелярии. Пусть протоколы строчат по форме номер четыре. Скажешь от меня лично: если до вечера хоть одна запятая в деле потеряется — дежурить будут всю праздничную ночь без права на чай.

Лейтенант козырнул, с опаской покосился на остывающее тело в углу вагона и торопливо закивал:

— Все сделаем в лучшем виде, товарищ майор! Прокурор района уже оповещен, понятые расписались.

— По коням, Алексей, — Крид повернулся к Платонову, хлопнув того по здоровому плечу. — Здесь мусорить больше нечего. Пусть молодежь ящики таскает, а нам пора пыль смыть.

Обратно на Петровку возвращались на служебной «победе», катившей по заснеженному Бульварному кольцу. Город уже сиял тысячами огней: на фасаде Моссовета вспыхнула огромная рубиновая иллюминация в виде герба Союза, из репродукторов на столбах лились бодрые звуки праздничных маршей, а по тротуарам шли нарядные москвичи с бумажными цветами и красными флажками в руках.

Смотря на этот мирный, сияющий предпраздничный праздник сквозь стекло машины, Алексей с особой остротой ощутил, какую страшную, невидимую грязь они только что срезали с тела этого города там, среди угольных куч Каланчевки.

Кабинет майора Крида на третьем этаже главного здания управления встретил их густым, обжитым теплом.

Здесь не было казенной сухости прокурорских покоев Шестаковой или перегруженного архивами склада, как в кабинете у Дронова. В углу за чугунной дверцей мерно потрескивали березовые поленья в массивной круглой голландке, облицованной темно-зелеными изразцами. На широком дубовом столе, лишенном бумажных завалов, стоял массивный телефонный аппарат правительственной вертушки и настольная лампа под тяжелым зеленым абажуром, отбрасывавшая на полированное дерево мягкий, изумрудный круг света.

Крид скинул драповое пальто, оставшись в простом шерстяном свитере домашней вязки, снял кепку, тряхнув гривой седых волос, и подошел к железному сейфу в углу.

— Садись к печке, Алексей, — не оборачиваясь, бросил майор, отпирая тяжелую стальную дверцу глухим щелчком ключа. — Рука как? Не дергает после беготни по шпалам?

— Терпимо, Виктор Иванович, — Платонов с наслаждением опустился в глубокое кожаное кресло у огня, вытянув гудящие ноги. — Швы вроде держат, фельдшерица в Первой градской на совесть затянула.

— Вот и ладно, — Крид достал из сейфа не привычную казенную водку, а пузатый эмалированный чайник с отбитым носиком, берестяной туесок с сушеными травами и литровую стеклянную банку, завязанную сверху пергаментной бумагой и бечевкой. — Хватит с нас сегодня казенного спирта. Чай пить будем.

Великан налил в чайник воды из графина, поставил его прямо на раскаленную чугунную конфорку голландки и зачерпнул из туеска щедрую пригоршню сухих, темных листьев, от которых по кабинету мгновенно поплыл удивительный, густой дух цветущего луга, медуницы и смородинового листа:

— Это иван-чай, Леха. Сам на Вологодчине летом собирал, когда в отпуск к сестре выбирался. Лист ферментированный, в русской печи томленый, с добавлением зверобоя и дикой малины. Никакой заграничный байховый рядом не валялся. Всю хмарь из жил вытягивает, кровь чистит и мысли на место ставит.