Книга МУР 1951, страница 139 – Сим Симович

Алексей спустился со второго этажа не спеша, придерживая левую руку в кармане куртки-москвички. Швы на предплечье затягивались ровно, но в промозглом сквозняке лестничного марша рубец настойчиво ныл, откликаясь на каждую перемену подмосковного давления. В зубах у старлея привычно торчала обломанная спичка — старая привычка курить натощак все еще требовала выхода, но Платонов упорно держал зарок, данную самому себе у чугунных перил Крымского моста.

В полутемном вестибюле у массивной парадной двери, заколоченной наглухо еще с тридцатых годов, висели жестяные почтовые ящики. Кривобокие, выкрашенные грязно-зеленой масляной краской по ржавчине, они хранили следы бесчисленных переделок: петли перекошены, фанерные дверцы держались на согнутых гвоздях вместо замочков. Жильцы доверяли друг другу мало, но чужих во двор не пускали — ворота держал дежурный по дому, хромой ветеран дядя Миша.

Ячейка номер шесть принадлежала Платонову.

Обычно туда не падало ничего интереснее подписной «Красной звезды», повесток из райвоенкомата для сверки учетных карточек да редких профсоюзных листовок с призывом сдать нормы ГТО на лыжах. Старлей подошел к ящику, отогнул дребезжащую дверцу и запустил руку внутрь.

Пальцы нащупали не плотную серую газетную бумагу, а плотный узкий лоскут, прижатый к пыльному донышку кусочком оконной замазки.

Алексей вынул находку на свет единственной мутной лампочки, свисавшей из-под закопченного лепного плафона.

Это была полоса бумаги, грубо оторванная от газетного листа иностранной печати. Бумага была желтоватой, древесной, ломкой от времени, но типографский шрифт не оставлял сомнений: тяжелый, готический немецкий фрактур военного времени, каким до сорок пятого года печатали берлинские и силезские правительственные ведомости. С обратной стороны проглядывали обрывки победных сводок вермахта за февраль сорок пятого года, перечеркнутые коричневым химическим пятном.

А на лицевой стороне, прямо поверх немецких строк, лежала надпись.

Строки были выведены густым черным типографским карандашом, жирно, с сильным нажимом, прорывавшим рыхлую бумагу на заглавных буквах. Рука писавшего была твердой, привычной к тяжелой мужской работе или оружию, а текст бил наотмашь, словно удар кованого приклада в грудь:

«Мы знаем, что ты спрятал под Бреслау, старлей. Время платить по счетам. Жди гостей».

Платонов замер, не сводя взгляда с обрывка.

В полутемном вестибюле было тихо, лишь за фанерной перегородкой дворницкой мерно капала вода в умывальнике да на улице тяжело прогромыхала порожняя полуторка. Воздух вокруг словно сгустился, сделавшись морозным и вязким.

Бреслау.

У Алексея внутри все похолодело. Будучи опером из другого времени, он пришел в это крепкое тридцатилетнее тело фронтовика со скудным багажом чужой памяти. Он знал по служебной карточке и боевым характеристикам, что старший лейтенант Платонов воевал в войсковой разведке, брал Кёнигсберг, форсировал Вислу, горел в бронетранспортере и закончил войну с двумя орденами Красной Звезды и медалью «За отвагу». Все провалы в биографии опер списывал на последствия тяжелейшей контузии, полученной при штурме форта номер пять, и до сих пор эта броня работала безотказно — и перед Кридом, и перед кадровиками МУРа.

Но Силезия… Осада крепости Бреслау, превращенной немцами в неприступный узел сопротивления, длилась почти три месяца, вплоть до самой капитуляции в мае сорок пятого года. Там шли самые ожесточенные, грязные городские бои, о которых в официальных сводках Совинформбюро предпочитали писать скупо.