Книга МУР 1951, страница 156 – Сим Симович

— А ты думал, я тебе поздравительную открытку к Седьмому ноября пришлю с гербом Союза ССР? Я тебя, Платонов, три месяца по всей Москве вынюхивал. Думал, ты после госпиталя на золотых приисках в Магадане греешься, а ты в ментовку подался, закон блюдешь. Только вот память у тебя, гляжу, короткая стала. Про Бреслау забыл? Про подвалы кирхи забыл?

— Я ничего не забыл, Ванин, — ровным, почти ледяным тоном произнес Алексей, не отводя взгляда. — Я каждую ночь ту кирху вижу. И Колесникова с пробитой головой вижу. И то, как ты ящики ломом вскрывал, пока саперы по улице шли.

Капитан на секунду замер. Взгляд его дернулся, он схватил сухую воблу за хвост и с остервенением приложил ее об угол цинкового стола — раз, другой, сбивая чешую и сухую соль:

— Колесникова он вспомнил… Святым прикинулся, старлей? А под Сандомиром кто святым был? Помнишь, как Вислу форсировали в августе сорок четвертого? Когда понтонный батальон на середине реки расколотило к чертовой матери, и мы на плацдарме втроем трое суток в воронке сидели?

У Платонова внутри все натянулось в тугую струну.

Вот она — проверка на вшивость. Ванин проверял его. Проверял ту самую фронтовую память, которой у опера из двадцать первого века не было в помине. Лишь скупые строчки из служебной карточки МУРа: «Участвовал в боях на Сандомирском плацдарме, 1-й Украинский фронт, легко ранен, награжден орденом Красной Звезды».

Никаких имен. Никаких фамилий комбатов.

Алексей медленно пододвинул к себе кружку, взял щепотку соли с тарелки, высыпал прямо в пену и тихо, с глухой яростью усмехнулся:

— Ты мне, Коля, экзамен решил устроить? Думаешь, я память на шнапс выменял? Сандомир он вспомнил… А как вода в Висле от солярки и крови горела, не вспомнил? Когда «юнкерсы» заходили по головам каждые десять минут, а у нас на троих оставался один пулемет Дегтярева с перекошенным диском и полторы гранаты-лимонки? Когда комбат твой в глине захлебнулся, а мы с тобой саперными лопатками немецких автоматчиков в траншее глушили, потому что патроны кончились? Забыл, как ты тогда выл и маму звал, когда минометка рядом легла⁈

Ванин вздрогнул, будто его хлестнули мокрым брезентовым ремнем по лицу. Челюсть его отвисла, пальцы выпустили растерзанную рыбу, а в глазах вместо подозрения вспыхнула дикая, застарелая солдатская тоска.

Удар наотмашь сработал безотказно. Алексей бил не по фактам — он бил по универсальной правде любой фронтовой мясорубки, по тому общему аду переправы, который был одинаков для всех, кто чудом выкарабкался из днепровских и вислинских бродов.

— Ладно… ладно, Леха, — сдавленно прохрипел капитан, судорожно хватая свою кружку и допивая остатки теплой мути. — Не кипятись. Вижу, помнишь. Такое и через сорок лет не забудешь, будь оно трижды проклято. Ты прости меня, черта старого… Нервы ни к черту стали. Вокруг волки одни, Леха. Настоящие волки с генеральскими лампасами.

Офицер тяжело опустился на табурет, подвинул кружки ближе, чтобы загородиться от зала, и заговорил совсем тихо, наклонившись к самому уху Платонова:

— Слушай сюда, старлей. Шутки кончились. Дело дрянь. Помнишь, как мы в мае сорок пятого ящики прятали? Ты забрал второй ключ от подвала, а первый у меня остался. Мы думали — переждем, пока демобилизация схлынет, и заберем свое.