Книга МУР 1951, страница 203 – Сим Симович

Платонов подошел ближе, опустившись рядом с Шестаковой.

Девушка подняла на него глаза — темные, бездонные, полные скрытого напряжения:

— Пятеро, Алексей. Все — наглухо. Работали узкими длинными лезвиями, скорее всего — сапожными швайками или лагерными «пиками» из кованой проволоки. Удары профессиональные, без замаха, прямо под основание черепа и в яремную вену. Они даже за оружие схватиться не успели.

Сыщик медленно перевел взгляд на убитых.

Картина была жуткой и показательной. За столом сидели пятеро крепких мужчин в добротной, совсем не лагерной одежде: синие диагоналевые галифе, хромовые сапоги на наборных каблуках, тонкие шерстяные джемперы под расстегнутыми бекешами. На столе между ними стояли две недопитые бутылки «Столичной», глубокая тарелка с солеными огурцами и веером рассыпанная колода самодельных карт-«стирок», нарезанных из журнальных обложек.

Тот, что сидел во главе стола — коренастый мужик лет сорока с рябым лицом и золотой фиксой, тускло поблескивавшей из-под оскаленных губ, — лежал щекой прямо в тарелке с огурцами. Из разорванного горла на белую скатерть натекла тяжелая багровая лужа, в которой плавала червонная дама. Рука покойника судорожно сжимала вилку с наколотым грибом.

Грач обошел стол, осторожно приподнял полу суконного полушубка рябого и присвистнул сквозь зубы:

— Ба, да это ж Петька Крюк! Знаменитая личность на Марьиной Роще! До войны щипачей на Сухаревке держал, а в сорок втором добровольцем в штрафную роту ушел, кровью смыл, до сержанта дослужился. А после Победы на Каланчевке объявился — рулил привокзальными артелями, вагоны с дефицитом пристраивал. Леха, глянь на грудь ему.

Платонов кончиком перочинного ножа отвернул воротник шелковой сорочки убитого.

На волосатой груди Крюка синела лагерная татуировка: пятиконечная звезда, пробитая штыком, и надпись полууставным шрифтом: «Служу трудовому народу!». А поперек этой звезды темнел глубокий, кривой разрез — свежий, нанесенный уже мертвому телу. Кожу вспороли крест-накрест, словно зачеркивая солдатскую отметину.

— Сучья метка, — глухо уронил Крид, заглядывая через плечо старлея. — Чистая лагерная расправа. Крюк для старых воров был первым врагом. Он автомат в руки взял, присягу принял, с лагерной администрацией корешился. По воровскому закону тридцатых годов — предал масть, «ссучился».

— А остальные кто? — спросил Алексей, осматривая карманы второго убитого — сухопарого парня с перебитыми пальцами карманника.

— Его подручные, — ответила Вера, сверяясь с набросками в протоколе. — Двое бывших фронтовиков из комендантской роты, двое с судимостями за кражи на железной дороге. Они держали под собой весь сбыт с рязанских складов. Ни один груз без их ведома не разгружался. Деньги у них не тронули — посмотрите, во внутренних карманах пачки гознаковских сотенных, золотые часы на запястьях целы. Шли не грабить.

— Шли убивать, — закончил за нее Платонов, поднимаясь с корточек.

Сыщик подошел к подоконнику, где на слое замерзшей пыли что-то темнело.

Это был кусок фанеры от ящика из-под ястычной икры. На чистой белой стороне жирным черным углем из печи была начерчена короткая, ломаная надпись:

«Здесь похоронен закон сучий. Кто к ворам спиной повернулся — тому земля пухом не будет. Сабир».