Книга МУР 1951, страница 206 – Сим Симович

Майор достал из ящика стола пожелтевшую, засаленную книжку красноармейца образца сорок третьего года на имя сержанта Ковалева и бросил на сукно:

— Ты пойдешь туда, Костя. Внедряешься в среду привокзального дна на Комсомольской площади под видом «ссученного» фронтовика. Легенда железная: бежал с вологодской пересылки, где мотал десятку за драку с комендантским патрулем, пришел в Москву искать старых корешей из штрафной роты Крюка. Документы липовые, но пробитые по базе как подлинные.

В кабинете повисла звенящая, холодная тишина.

Платонов шагнул вперед, чувствуя, как внутри все протестует против такого самоубийственного плана:

— Виктор Иванович, это чистая плаха! Татарин только что вырезал верхушку «ссученных» на Таганке! Если его люди пронюхают, что на Каланчевке объявился фронтовик с пересылки, они не станут разбираться, откуда у него справка. Ему горло перехватят в первой же подворотне! Разрешите мне пойти. У меня лицо в уголовной среде меньше примелькалось…

— Отставить, Платонов, — отрезал Крид таким тоном, что слова старлея застряли в воздухе. — Твое лицо слишком хорошо знают в Главснабе и прокуратуре, а у вокзальных барыг уши длинные. К тому же у тебя рука не зажила — в первой же драке на ножах выдашь себя слабостью левого плеча. А Костя — готовый штрафник. У него на роже всё написано: и окопы, и штрафбат, и наглая фронтовая злость. Он для них — свой в доску.

Громов усмехнулся — криво, дерзко, расправляя широкие плечи под сукном кителя. В глазах разведчика снова вспыхнул тот шальной, смертельно опасный огонек, с которым он когда-то бросался через нейтральную полосу под пулеметный огонь:

— Не кипятись, Леха. Шеф прав. Мне это тряпье лагерное не в диковинку. Я в сорок четвертом под Ковелем неделю в немецкой тыловой роте ошивался, пока штабную машину не угнал. Справлюсь. Только один вопрос, гражданин майор: если на Татарина выйду — брать самому или свисток давать?

— Никаких свистков, — Крид открыл тяжелый несгораемый сейф и выложил на стол две мятые пачки папирос «Беломор», пару засаленных трешек и старый, тупой кухонный нож с наборной ручкой из оргстекла. — Оружие табельное сдашь дежурному. Если тебя примут с милицейским стволом — сразу на перо посадят. Твоя задача — найти их гнездо. Где ночуют, кто их кормит, когда планируют следующий удар. Связным будет мальчишка-газетчик на перроне Ярославского вокзала, кликуха Чиж. Он на наш отдел три года работает. Записку кинешь ему в брезентовую сумку под газеты — Платонов каждые три часа будет проверять ячейку.

Крид подошел к капитану, положил тяжелую ладонь ему на затылок и заглянул в глаза:

— Запомни, Костя. Если провалишься — вытащить тебя из петли мы не успеем. Никаких поблажек для МУРа у этих волков нет. У них в глазах колючая проволока застыла. Вернись живым, капитан. Это приказ.

— Служу Советскому Союзу, товарищ майор, — тихо, но твердо ответил Громов.

Через полчаса в полутемной каптерке на первом этаже капитана было не узнать.

Парадный китель с медалью «За отвагу» остался лежать в железном шкафу под замком. Вместо него на Громове был драный, промасленный армейский ватник с оторванной пуговицей, выцветшие хлопчатобумажные галифе со следами засохшей глины на коленях и стоптанные кирзовые сапоги без портянок, обмотанные грязной ветошью. На голову капитан натянул замызганную ушанку с одним опущенным ухом, из-под которого торчал засаленный чуб. Под глазом разведчика красовался свежий багровый синяк, ловко наведенный спичечной сажей и йодом.