Книга МУР 1951, страница 222 – Сим Симович

— Зачем ты полез туда один, Алеша? — прошептала она, глядя ему в глаза с той горькой, любящей укоризной, от которой у него перехватило дыхание. — Ведь если бы ты остался там, в этих подвалах… Ты подумал, каково было бы мне? Нам всем на Петровке?

— Не мог я иначе, Вера, — тихо ответил Платонов, осторожно накрывая ее узкую ладонь своей широкой рукой. — Костя за меня в огонь не раздумывая шагнул бы. И за тебя тоже. Таких людей на произвол судьбы не бросают.

Она не отняла руки. Лишь прикрыла на миг глаза, прижавшись лбом к его здоровому плечу, и в тишине комнаты слышно было только, как за стеной тихо потрескивают дрова в печи да за окном шумит просыпающаяся Москва.

— Я пойду, — через несколько минут опомнилась Вера, отстраняясь и торопливо поправляя воротничок. — На Петровке развод в восемь ноль-ноль. Дронов ищет тебя с собаками, Крид держит круговую оборону в кабинете. Я скажу, что была в дежурной части на выезде по трупу Чижа. Буду прикрывать вас, сколько смогу. А ты сиди здесь. И береги его.

Она выскользнула за дверь легкой, неслышной тенью, оставив после себя едва уловимый запах ландышевого мыла и морозной свежести.

Платонов остался у постели раненого.

Усталость навалилась на него свинцовой плитой, веки слипались, но спать было нельзя. Опер пододвинул стул ближе к изголовью, положил наган на край тумбочки и прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки за окном.

Около полудня Громов зашевелился.

Капитан тяжело, со стоном повернул перебинтованную голову к свету. Здоровый глаз разведчика приоткрылся, мутный взгляд долго блуждал по закопченному потолку с лепной розеткой, скользнул по холсту с видом заката на мольберте и наконец остановился на Платонове.

— Живой… — прохрипел Костя пересохшими, потрескавшимися губами. — Гляди-ка… не в раю. В раю таких кривых потолков не строят. Воды дай, старлей… В глотке словно кони ночевали.

Алексей приподнял голову напарника, поднес к губам эмалированную кружку со свежей водой. Капитан пил жадно, расплескивая капли на бинты, пока кружка не опустела до дна, затем с облегчением откинулся на подушку.

— Ну и потрепали меня эти волки, Леха… — Громов криво, через силу усмехнулся разбитыми губами. — Думал, всё. Приплыл капитан Громов. Они ж меня, гады, не просто били… Сабир самолично кочергой баловал. Всё выпытывал, откуда МУР про ячейку на Киевском узнал да кто ему в затылок дышит. Я молчал. Честное благородное слово, Леха, ни звука не выдавил. Только зубы сплевывал.

— Знаю, Костя. Спасибо тебе.

Капитан помолчал, разглядывая стоящий у стены мольберт, на котором золотистыми красками сиял отреставрированный московский кремлевский закат. Лицо разведчика стало неожиданно серьезным, на нем проступила глубокая, не похмельная и не горячечная трезвость.

— А я ведь знаю, Леха, — негромко, почти шепотом произнес Громов, в упор глядя на Платонова.

— Что знаешь? — насторожился Алексей.

— Про тебя знаю. Всё знаю.

Костя с трудом шевельнул забинтованной рукой, указав пальцем на картину:

— Справки навёл… Ты до Кенигсберга, старлей, кисть в руках лихо держал. А на фронте только матерные частушки на привалах орал да трофейный шнапс из фляжки глушил в три горла. И баб… баб ты других любил — горластых, сочных, из медсанбата, чтоб без всяких там стихов и романсов при луне. А стрелял… Стрелял ты лихо, да не так. Ты ж теперь бьешь навскидку, словно у тебя в глазу цейсовский прицел вмонтирован, а двигаешься… Чистый зверь. Никакой войсковой разведчик так не ходит, как ты в Кунцево по балкам скакал.