Книга МУР 1951, страница 225 – Сим Симович

— Дзержинцы дворы перекрывают, — Крид рванул из деревянной кобуры тяжелый «Маузер», взводя курок с сухим, лязгающим щелчком. — Платонов, бери Шестакову и взвод автоматчиков, заходи с Гусятникова. Я перекрою фасад по бульвару. Живым Сабира не выпускать. Этот волк должен сдохнуть здесь.

Они рванули через сквозной ледяной проезд доходного дома страхового общества «Россия».

Снег под ногами сыщиков взлетал веерами; за ними, громыхая подкованными сапогами по мерзлому булыжнику, бежали четверо бойцов внутренних войск с автоматами ППШ наперевес.

Во дворе старого шестиэтажного дома с угловой башней было пусто и жутко. Жильцы попрятались по квартирам, задернув шторы; лишь старый дворник в брезентовом фартуке, прижавшись спиной к дровяному сараю, ошалело тыкал варежкой вверх, в сторону обледенелой пожарной лестницы:

— Тудыть они полезли, служивые! Чердачную решетку ломом свернули и на крышу подались! У одного винтовка под полой, пальнул в воздух, велел не соваться!

— Бойцы, оцепить все выходы из подъездов! — на ходу бросил Платонов сержанту оцепления. — На крышу не лезть, там чистое кровельное железо, срежут на выходе из люка! Вера, держись позади меня, ствол на боевой взвод!

Они взлетели по крутым каменным ступеням черного хода на последний этаж.

В нос ударил промозглый сквозняк: железная решетка, запиравшая выход на чердак, была вывернута с корнем, висела на одной петле, а на деревянных ступеньках трапа темнели свежие комья налипшего уличного снега и капли машинного масла.

Платонов первым выскользнул в полумрак огромного чердачного пространства.

Здесь пахло вековой пылью, сухой дранкой и птичьим пометом. Меж толстых стропильных балок гудел морозный ветер, врывавшийся сквозь распахнутое слуховое окно. На полу под окном валялся брошенный брезентовый сидор: внутри тускло поблескивали пачки патронов калибра 7,62 и две пустые винтовочные обоймы.

Алексей осторожно выглянул в проем слухового окна.

Крыша доходного дома представляла собой гигантский, покатый скат из оцинкованного железа, круто обрывавшийся вниз, в бездну заснеженного бульвара с высоты добрых тридцати метров.

Снег, засыпавший скаты с утра, был сдут сильным порывом ветра, оставив лишь тонкую, предательскую корку прозрачной наледи. В двадцати шагах впереди, у массивной кирпичной вентиляционной трубы, замерли две фигуры.

Один — коренастый подручный с трехлинейкой в руках — лихорадочно пытался сбить амбарный замок на железном люке соседнего корпуса.

Второй стоял, широко расставив ноги на скользкой жести, опираясь спиной на кирпич.

Это был Сабир Татарин.

Широкое, скуластое лицо беглого каторжника с глубокими оспенными яминами казалось высеченным из темного дуба. Из-под распахнутого черного полушубка видна была тельняшка с оторванным воротом, на жилистой шее темнела лагерная татуировка в виде оскаленной волчьей пасти, а в узких, раскосых глазах плескалось такое дикое, звериное бешенство загнанного в угол хищника, перед которым меркли любые человеческие законы. В правой руке рецидивист держал армейский пистолет ТТ, направленный прямо на выход из чердачного окна.

— Стой, падла легавая! — взревел Татарин, перекрывая вой метели.

Его хриплый, прокуренный бас сорвался на волчий визг:

— Дальше ходу нет! Ты думал, Сабира в угол загнал, мусорская морда⁈ Я на Печоре роту конвоя голыми зубами рвал, я вас всех в гробу видал в белых тапочках! Подходи, сука, поглядим, чья масть старше!