Книга МУР 1951, страница 252 – Сим Симович

Перо заскрипело по бумаге, выводя неровные, прыгающие строчки. Коренев судорожно хватал ртом воздух, пот градом катился по его дряблым щекам, но он не смел остановиться ни на секунду под тяжелым, немигающим взглядом стоящего над душой Громова.

— Дальше пиши, — продолжал Платонов, чеканя каждое слово: — «…Мотивом к составлению указанного клеветнического доноса послужили мои личные корыстные побуждения, уязвленное самолюбие в связи с обоснованным отклонением моей диссертации, а также стремление занять должность заведующего кафедрой путем дискредитации честного советского ученого. Факты о неправильном назначении сердечных препаратов и связях с иностранными клиниками мною выдуманы от начала до конца…»

Когда доцент поставил внизу косую, размашистую подпись и сегодняшнее число, рука его бессильно упала на стол, выронив перо. Чернильная клякса медленно расплылась по краю листа.

Платонов бережно поднял признание за уголок, подул на влажные строки, сложил документ вчетверо и спрятал во внутренний карман москвички рядом с удостоверением МУРа.

Затем сыщик сгреб золотые червонцы обратно в суконный чулок, завязал его тугим узлом и сунул в глубокий карман пальто Громова:

— Золотишко это, Аркадий Ильич, полежит пока в моем личном сейфе на Петровке. Если у тебя возникнет соблазн метнуться на Лубянку и заявить, что признание выбито под дулом нагана — через пятнадцать минут эта кубышка вместе с подробной описью ляжет на стол военного прокурора гарнизона. И тогда разговор с тобой будет короткий, в двадцать четыре часа. Ты меня понял?

— Понял… всё понял… — шептал раздавленный доцент, глядя в пол пустыми, остекленевшими глазами.

— Сиди дома и жди звонка из ректората, — бросил Платонов, направляясь к выходу. — Пошли, Костя. Времени семь утра. Пора нанести визит товарищам с Лубянки, пока они профессора в подвалы не упрятали.

Они вышли на морозное крыльцо.

Над Земляным Валом медленно разгорался холодный, пепельно-розовый весенний рассвет.

На Петровку Платонов с Громовым вернулись без четверти восемь утра, когда город уже вовсю гудел клаксонами полуторок и перестуком трамвайных колес.

В кабинете убойного отдела царил полумрак, пропахший остывшим табаком и казенным сургучом. Первым делом Алексей запер чулок с царскими червонцами и черную коленкоровую тетрадь доцента в тяжелый огнеупорный сейф Путиловского завода, провернув массивный ключ на три тугих оборота. Сам ключ старлей спрятал в потайной кармашек поясного ремня. Подлинник признания Коренева сыщик оставил при себе во внутреннем кармане москвички, а две заверенные Громовым копии аккуратно вложил в конверты без надписей.

— Один пакет отдашь дежурному по прокуратуре города, под роспись и печать, — распорядился Платонов, застегивая кобуру нагана. — Второй держи при себе. К зданию на Лубянке я пойду один. Если мы явимся туда вдвоем, нас сочтут за взвод мятежников и просто запрут в комендатуре до выяснения личностей.

Грач нахмурился, тяжело опершись кулаками о край стола:

— Леха, ты в пасть к медведю без рогатины лезешь. Бородин — волк тертый, у него за спиной следственная часть по особо важным делам. Он на людей смотрит, как на дрова для лагерных костров. Тебя там скрутят прямо на проходной, объявят сообщником вредителей — и поминай как звали. Давай я с тобой пойду, хотя бы в приемной посижу со взведенным «Вальтером».