Книга МУР 1951, страница 261 – Сим Симович

— Спасибо вам, Алексей Григорьевич. Верочка мне все рассказала… от первого до последнего слова. Я старый человек, полвека в медицине, повидал на своем веку и германскую войну, и тиф в гражданскую, и сорок первый под Вязьмой. Думал, меня уже ничем удивить нельзя. Но то, что вы сделали этой ночью… войти в пасть к этим безумцам, рискуя собственной головой ради старика, которого вы толком и не знали… Это рыцарство, дорогой мой. Настоящее, чистое русское офицерство, которого, я грешным делом думал, уже не осталось на нашей многострадальной земле.

— Бросьте, Николай Петрович, — чуть смущенно ответил Платонов, чувствуя, как в непривычной профессорской обстановке его муровская выправка кажется излишне угловатой. — Дело не в рыцарстве. Вы стольких парней с того света вытащили, что за вашу жизнь пол-Москвы должно было горой встать. Просто мне повезло чуть больше остальных: вовремя нащупал у доцента слабое место. А крысы, они при первом хорошем окрике всегда сдаются.

— Садитесь к столу, Алексей, умоляю вас, — засуетилась Анна Сергеевна, подвигая тяжелый стул с резной спинкой. — Вы же голодный, с ночи на ногах! Верочка, деточка, неси пироги с капустой из печи, они еще теплые. И графинчик с вишневой настойкой из буфета достань.

Вечер прошел в удивительном, неспешном тепле. За круглым столом под большим шелковым абажуром цвета топленого молока пили чай из пузатого серебряного самовара, пахнущего березовыми шишками, говорили о фронтовых госпиталях, вспоминали санитарные поезда и старую Москву времен нэпа.

Старый профессор оживал на глазах: щеки его порозовели, речь снова обрела четкость и академическую вескость, хотя в глазах ученого нет-нет да проскальзывала затаенная, горькая тревога человека, осознавшего, по какому тонкому льду ходит сейчас вся страна.

— Вы ведь понимаете, Алексей, — негромко произнес Шестаков, когда женщины вышли на кухню убирать посуду, и в кабинете остались только двое мужчин под мерное тиканье старинных бронзовых часов. — Дело ведь не во мне и не в несчастном Кореневе. Аркадий — просто мелкая, тщеславная сошка, возомнившая себя вершителем судеб. Беда глубже. В обществе разливается тяжелый, ядовитый морок подозрительности. Людей заставляют видеть врага в каждом, кто читает иностранные журналы или смеет лечить не по утвержденным инструкциям райкома. Сегодня вы отвели топор от моей шеи. Но завтра этот маховик закрутится снова. И дай бог, чтобы у нашего народа хватило сил пережить это помрачение.

— Переживем, Николай Петрович, — твердо отозвался Платонов, глядя на ровный свет настольной лампы. Сыщик из будущего знал досконально: мороку оставалось кружить над страной ровно год. Весной пятьдесят третьего начнется совсем другая эпоха, но до этого спасительного марта нужно было еще дожить, не сломав хребта и не запятнав совести. — Главное — не пятиться. И держать строй, что бы сверху ни летело.

Около десяти вечера Вера пошла провожать Алексея до трамвайной остановки у Никитских ворот.

На улице стояла звонкая, прозрачная оттепель. С крыш доходных домов с ленивым плеском срывались редкие тяжелые капли, разбиваясь о темный, освободившийся от наледи асфальт. Весенний ветерок доносил с бульваров горьковатый дух тополевых почек, сырой земли и близкой воды с Патриарших прудов.