Книга МУР 1951, страница 260 – Сим Симович

— Так точно, товарищ полковник, — с широкой, наглой фронтовой ухмылкой перебил его Громов, подпирая плечом дубовый шкаф с инструкциями. Разведчик нарочито громко поскреб ногтем орден Красной Звезды на кителе. — Вы у нас завсегда впереди паровоза бежите, только свисток почему-то сзади гудит. Мы вот с Лехой думали: может, вам лично эту кубышку в горком партии снести? Заодно и объясните товарищам секретарям, отчего это в вашем ведомстве племянники лубянских следователей от армии по фальшивым справкам бегают, пока сибирские дивизии на Дальнем Востоке снег топчут?

Дронов поперхнулся воздухом, судорожно втянул дряблые щеки и со стуком захлопнул папку:

— Разговорчики, капитан! Материалы изъятия немедленно передать в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности, опись составить в трех экземплярах, золото сдать в Госбанк по весу! А вам, Платонов… вам объявлена устная благодарность начальника главка. Можете быть свободны до завтрашнего развода.

Выйдя на гулкую лестничную клетку, Грач от души хлопнул напарника по здоровому плечу:

— Видал, как у него поджилки затряслись? Чистый заяц под кустом. Думал старика Шестакова с потрохами сдать, а теперь сам не знает, в какую щель задницу спрятать. Ладно, Леха, дуй на Малую Бронную. Тебя там, чай, с полудня выглядывают. А я в дежурке посижу, пригляжу, чтоб эти писаря в описи червонцы не ополовинили.

В старом доме на углу Малой Бронной и Ермолаевского переулка пахло совсем иной, довоенной и почти забытой московской жизнью.

Здесь, в профессорской пятикомнатной квартире с лепными потолками высотой в четыре метра, воздух был напоен духом сухой аптечной ромашки, настойки валерианы, старой кожи книжных переплетов и крепко заваренного цейлонского чая. Утренний ураган, едва не снесший семью в лагерную бездну, оставил после себя лишь распахнутые настежь створки платяных шкафов, где еще недавно судорожно собирали фанерный чемоданчик с теплыми носками и сухарями, да неровные следы капель сердечных капель на полированном столике в прихожей.

Профессор Николай Петрович Шестаков сидел в глубоком вольтеровском кресле у незажженного камина, укутав худые ноги клетчатым шотландским пледом.

Это был высокий, сухопарый старик с благородным, словно выточенным из слоновой кости лицом, седой острой бородкой клинышком и удивительно ясными, глубокими серыми глазами, вокруг которых залегли лучистые морщинки многолетней усталости. Тонкие, длинные пальцы хирурга, помнившие сотни сложнейших фронтовых полостных операций, слегка подрагивали, сжимая янтарный мундштук незажженной папиросы.

Рядом хлопотала супруга профессора, Анна Сергеевна — миниатюрная седая женщина с царственной петербургской осанкой, которая поминутно подливала в тонкую чашку кузнецовского фарфора горячий взвар и украдкой вытирала кончиком кружевного платка припухшие от слез веки.

Когда Вера ввела Платонова в кабинет, старик медленно поднялся навстречу, отстранив плед.

— Папа, не вставай, тебе нельзя волноваться, — бросилась к нему дочь, но Николай Петрович мягко, повелительно остановил ее движением руки.

Профессор подошел к Алексею вплотную, пристально, до самого дна заглянул сыщику в глаза и обеими руками крепко, с неожиданной для перенесенного удара силой пожал широкую мозолистую ладонь старлея: