Книга МУР 1951, страница 268 – Сим Симович

До лощины за Одинцовом долетели за сорок минут.

Место побоища предстало перед сыщиками во всей своей жуткой наготе. Оцепление из трех местных милиционеров в намокших шинелях переминалось у обочины, боясь подойти к дымящемуся остову.

Разбитый «Хорьх» стоял, уткнувшись изуродованным носом в толстый вяз. Весь правый борт машины представлял собой сплошное решето из сотен рваных пулевых пробоин, колеса были сожжены и сбиты до самых дисков, лобовое стекло отсутствовало вовсе, а на мокрой коре дерева белели глубокие сколы от рикошетов.

Громов затормозил так, что «победу» развернуло поперек дороги.

Платонов первым выскочил наружу, перепрыгивая через канаву с талой водой. Запах на месте засады стоял удушливый, тошнотворный: пахло горелой резиной, пареным машинным маслом, влажным пороховым дымом и тем тяжелым, сладковато-медным духом свежей человеческой крови, который фронтовики не забывают до самой могилы.

Алексей подбежал к водительской дверце и замер.

Коля Воронов был мертв. Молодой парень лежал на руле без движения, затылок его был разворочен пулеметной пулей, а из-под намокшей гимнастерки на сиденье натекла широкая темная лужа, уже начавшая затягиваться ледяной пленкой.

— Колька… братишка… — глухо, страшно простонал за спиной Грач, с силой ударив кулаком по искореженной стойке кузова.

Платонов рывком распахнул правую, изрешеченную свинцом пассажирскую дверь, готовясь увидеть самое худшее — бездыханное тело командира. Но салон машины был пуст. Лишь разорванные в клочья подушки сидений, выбитые гильзы да багровый след волочения, ведущий через пробитое днище наружу, в сырой придорожный кювет.

Алексей медленно повернул голову в сторону густого соснового подлеска, и рука его невольно застыла на рукояти револьвера.

След волочения в пожухлой прошлогодней траве был широким, темным и неровным. Земля под ногами чавкала, впитывая тяжелую сукровицу, а на низкорослых кустах можжевельника кое-где висели мокрые бурые ошметки шинельного драпа.

Платонов обернулся к застывшему у машины капитану. В глазах Громова плескалась слепая, дикая ярость человека, только что потерявшего боевого товарища, пальцы разведчика побелели на рифленой рукояти «Вальтера».

— Костя, останься у машины, — негромко, но с такой властной, непререкаемой силой скомандовал Алексей, что разведчик вздрогнул. — Оцепление держи на шоссе. Ни районных, ни постовых сюда на пушечный выстрел не подпускай. Если кто сунется — стреляй в воздух. Я проверю перелесок сам.

Грач скрипнул зубами, коротко кивнул и повернулся лицом к дороге, перекрыв подход к оврагу своей широкой фигурой в сером пальто.

Алексей взвел курок нагана, мягко ступая по влажному мху, и нырнул под низкие лапы вековых елей.

В лесу стояла густая, стылая тишина, какая бывает только ранней весной перед сходом последнего наста. Пахло сырой прелью, пресными талыми водами, смолой и тем густым, душным медным смрадом, который оставляет за собой тяжело раненый зверь. В двадцати шагах от дороги, в неглубокой карстовой воронке под вывороченным с корнем сосновым пнем, лежало тело майора.

У Платонова, повидавшего на своем веку десятки трупов в полевых моргах и на вскрытиях, перехватило дыхание.

Любой человек с такими ранениями должен был скончаться еще в первые секунды обстрела. Левое плечо Крида представляло собой сплошное кровавое месиво: тяжелая пулеметная пуля калибра 7,62 разнесла ключицу и вырвала дельтовидную мышцу вместе с суставом, обнажив белые осколки кости. Шерстяной китель на груди великана был превращен в лохмотья, а чуть ниже сердца зияло рваное, сквозное входное отверстие размером с кулак, из которого на мокрый мох толчками изливалась темная венозная кровь. Голова майора неестественно запрокинулась на сосновое корневище, глаза были подернуты мутной, остекленевшей пленкой, а дыхание не угадывалось вовсе.