Книга МУР 1951, страница 32 – Сим Симович

— Запомни раз и навсегда: жизнь оперативника — это казенная ценность. В тебя государство вложило патроны, время, госпитальные койки и доверие людей, которые по ночам по улицам ходят. Швыряться этой жизнью на каждом углу ради лихости — не доблесть, а дурость непростительная. Город этот сложный, Алексей. Гнилой, тяжелый, израненный. В нем сейчас такое со дна поднимается, что сорок первый год легкой прогулкой покажется, когда лагерные воры силу почуют. И чтобы эту заразу вычистить, одного голого бесстрашия мало. Голова нужна. Холодная, трезвая и целая.

Майор положил ладонь на край стола и веско припечатал:

— Тебе еще жить и жить, старший лейтенант. Дела раскрывать, людей беречь, детей растить, мир этот своими глазами смотреть. Так что кончай корчить из себя бессмертного. Бессмертие — паршивая штука, парень, уж поверь мне на слово. От него одна тоска да холод в груди остаются.

В кабинете повисла долгая, густая пауза. Платонов смотрел на начальника, чувствуя, как за этими простыми офицерскими напутствиями проступает нечто неизмеримо более древнее и страшное, чем все пережитые им катастрофы. Крид говорил так, будто сам нес на плечах груз сотен прожитых жизней, и этот груз давно тянул его к земле сильнее любой гранитной плиты.

— Я понял вас, товарищ майор, — тихо, но абсолютно твердо произнес Алексей, допивая остывающий сладкий чай.

— Вот и ладно, если понял, — лицо великана снова обрело привычное невозмутимое выражение, уголки тонких губ тронула скупая усмешка. — А теперь — кругом и марш из управления. В приказном порядке. Чтобы духу твоего здесь до завтрашнего утра не было. Езжай домой, упади на кровать, закрой глаза и спи. Если увижу тебя в дежурке раньше девяти ноль-ноль — отправлю на трое суток на гауптвахту за нарушение субординации. Приказ ясен?

— Так точно, товарищ майор. Разрешите идти?

— Свободен, лейтенант. И бок перевяжи, хромаешь ведь, черт упрямый.

Платонов поднялся, четко отдал честь и вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь.

Спустившись по парадной гранитной лестнице, он миновал дневального у входа, вдохнул всей грудью морозный ночной воздух и зашагал по притихшей Петровке. Над крышами старых домов мерцали далекие холодные звезды, в переулках гулко отдавались его собственные шаги, а в кармане шинели приятно теплился недопитый коробок номенклатурных папирос. Москва спала перед новым днем, и в этом тяжелом, опасном, но удивительно настоящем мире ему действительно предстояло жить.

Холодный ночной воздух после душных петровских коридоров показался почти сладким, обрушившись на лицо бодрящей морозной волной. Город уже утихомирился, сбросил дневную лихорадочную суету, и теперь широкая мостовая блестела под редкими фонарями темным полированным асфальтом, на котором тонкой хрусткой коркой схватывался первый настоящий ледок.

Шагая в сторону Театрального проезда, Алексей машинально сунул руку в глубокий карман форменной шинели. Пальцы тут же нащупали твердый прямоугольник номенклатурной пачки «Герцеговины Флор», любезно оставленной Кридом. Сыщик извлек белую коробку на свет, задумчиво провел пальцем по тисненому узору и замер на углу, прислушиваясь к тихому шелесту опадающих листьев в сквере.

Желание чиркнуть спичкой и затянуться ядреным табачным дымом боролось с внезапной, удивительно ясной трезвостью в груди. В этом времени курили буквально все: на допросах, в окопах, у станков и в министерских кабинетах, табачный чад заменял людям успокоительное, служил поводом для знакомства и главным средством от фронтовой тоски. Однако после порохового смрада в полуподвале Самоварыча и въедливой известковой крошки легкие отчаянно требовали чистой прохлады. Старлей усмехнулся собственным сомнениям, убрал папиросы обратно под сукно и с наслаждением втянул носом звенящий осенний воздух, решив, что травить себя казенным зельем в такую изумительную ночь было бы чистейшим преступлением против собственной природы.