Книга МУР 1951, страница 33 – Сим Симович

Ноги несли его вперед сами собой, повинуясь какому-то странному внутреннему компасу, и Алексей даже не заметил, как свернул мимо Кузнецкого Моста к парадному фасаду Большого театра.

Площадь спала, укутанная прозрачной сизой дымкой. Высокие квадриги Аполлона на фронтоне застыли в темноте горделивыми силуэтами, словно готовясь сорваться в бездонную небесную высь. И прямо там, у чугунного парапета бокового сквера, темнела знакомая хрупкая фигура.

Майя стояла, запрокинув голову к небу и прижав к груди обеими руками кожаную папку для нот. Ее тонкое пальтецо казалось слишком легким для октябрьского заморозка, а пушистый вязаный шарф был намотан вокруг лебединой шеи с той трогательной небрежностью, какая бывает только у людей искусства после изнурительных многочасовых репетиций.

— Если балетное искусство требует столь самоотверженного стояния на морозе, я вынужден пересмотреть свое отношение к труженикам сцены, — негромко произнес Алексей, притормозив в нескольких шагах, чтобы не напугать девушку внезапным появлением.

Балерина вздрогнула, резко обернулась, но, узнав сыщика, тут же расправила напряженные плечи, и ее усталое лицо озарилось искренней, живой улыбкой.

— Старший лейтенант Платонов, — певуче протянула Майя, пряча озябший подбородок в пушистую шерсть. — Вы появляетесь в моей жизни исключительно в глухую полночь, словно добрый дух из старой немецкой сказки. Неужели в вашем грозном ведомстве рабочий день заканчивается вместе с уходом последних пригородных поездов?

— Хуже, Майя. Начальство выставило меня за порог в приказном порядке, пригрозив гауптвахтой за излишнее служебное рвение, — улыбнулся сыщик, подходя ближе и снимая фуражку, чтобы прохладный ветерок коснулся лба. — Шел домой, размышлял о вреде папиросного дурмана, и сам не понял, как ноги привели меня к этим колоннам. Что вы высматриваете там, в темноте?

Девушка снова подняла глаза к небу, где сквозь прозрачный городской воздух ослепительно ярко мерцали бесчисленные россыпи созвездий.

— Смотрю, как зажигает свои огни Большая Медведица, — тихо ответила балерина, и в ее голосе зазвучала та звенящая, трепетная нота, от которой у Алексея потеплело под ребрами. — Мы сегодня до седьмого пота проходили адажио из «Спящей красавицы». Знаете, когда оркестр берет эти широкие, разливающиеся аккорды у Чайковского, в зале словно раздвигаются стены. Музыка у него не просто звучит — она дышит, переливается серебром, поднимает тебя над сценой, и ты забываешь, что пальцы в пуантах стерты в кровь. А потом выходишь на тихую улицу, поднимаешь взгляд — и видишь ровно ту же самую партитуру, только написанную золотыми искрами по черному бархату.

Платонов посмотрел вверх, поражаясь первозданной чистоте столичного неба, еще не засвеченного рекламными щитами и неоновыми полосами далекого будущего. Звезды казались крупными, выпуклыми, словно граненые алмазы, рассыпанные щедрой рукой по куполу мироздания.

— Вы удивительно точно подметили, — задумчиво произнес опер, галантно предложив девушке руку, согнутую в локте. — В классической музыке есть та строгая математическая гармония, которая правит движением небесных светил. Бах, Моцарт, Чайковский — они ведь не придумывали ничего от себя, они лишь слышали этот безмолвный ритм вселенной и переводили его на понятный нам язык скрипок и виолончелей. В нашем ремесле слишком много грязи, злобы и человеческой подлости, но стоит ночью взглянуть на этот вечный купол, как понимаешь: вся городская суета преходяща, а истинная красота остается неизменной.