Книга МУР 1951, страница 73 – Сим Симович

— Никаких умозрительных догадок, Вера. Только чистая логика преступления, — негромко начал Алексей, выводя в центре доски четкую надпись: «ОБЪЕКТ». — Любое серийное убийство — это не стихийное бедствие. Это система. Преступник оставляет на месте не только отпечатки сапог или окурки, он оставляет следы своей личности. Начнем с главного: где живет наш закройщик?

Грач хмыкнул, прихлебывая обжигающий чай:

— Известно где — в Москве. В бараке каком-нибудь у Курского вокзала или в Марьиной Роще среди шпаны затихарился.

— Исключено, Костя, — покачал головой Платонов, постукивая мелом по доске. — Девяносто процентов москвичей сейчас ютятся в перенаселенных коммуналках. По шесть семей на одну кухню, общие коридоры, очередь в уборную, вечные склоки, соседские уши за фанерными перегородками. В коммуналке невозможно утаить даже лишний кусок мыла или новую пару носков. А наш фигурант приносит домой трофеи — срезанные девичьи косы. Он их не выбрасывает в помойку, он их хранит, перебирает, любуется ими в тишине. От него не должно пахнуть ни женскими духами, ни кровью, ни медикаментами, иначе бдительные соседи назавтра настучат коменданту дома.

Вера оторвала перо от бумаги, ее темные глаза блеснули пониманием:

— Значит, отдельное жилье?

— Именно. И не просто отдельное, а изолированное, — уверенно вывел Алексей первое слово: «ЖИЛЬЕ». — Это либо старая профессорская квартира в тихом центре — на Арбате, Пречистенке или Знаменке, полученная еще до революции или по спецраспределению наркомата, где толстые кирпичные стены глушат любые звуки. Либо изолированный загородный дом, дача по Рижскому или Белорусскому направлению, куда он может уехать в любой момент. У него есть личное пространство, в которое никто не имеет права совать нос.

— Ладно, складно звонишь, — признал Громов, задумчиво почесывая затылок. — А по одежке он кто? Шпана в ватнике или франт в фильдеперсовых носках?

— Возраст — от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, — Платонов провел на доске вторую стрелку, выводя графу «ВОЗРАСТ И СТАТУС». — Это зрелый, состоявшийся мужчина. Не пацан, у которого кровь в голову ударила. Молодой парень на улице привлекает внимание патрулей, особенно в поздний час. Наш закройщик одет добротно, строго, солидно. Качественное драповое пальто темного сукна, дорогая фетровая шляпа или каракулевая шапка, начищенные ботинки, шелковый кашне. В таком виде он может часами стоять в сквере у Большого театра или возле хореографического училища, и ни один постовой милиционер даже не подумает проверить у него документы. Для окружающих он — почтенный советский служащий, инженер или научный работник, вышедший подышать воздухом перед сном.

Вера Николаевна быстро строчила в протоколе, и кончик ее языка от усердия слегка коснулся верхней губы:

— Хорошо. А профессия? Вы говорили про медицинский навык?

— Профессия — ключевой узел всей головоломки, — Алексей повернулся к напарникам, обводя слово кругом. — Вспомните обеих девочек и Валевскую из сорок седьмого года. Тонкий шелковый шнур. Никаких переломов подъязычной кости, никаких синяков от судорожной борьбы. Он пережимает каротидный синус и блуждающий нерв за три секунды. Так может действовать только человек, досконально знающий анатомию человеческого тела. А срез волос? Попробуйте в темноте, на морозе, трясущимися руками срезать прядь под самый корень так, чтобы не поцарапать кожу черепа. Парикмахер? Возможно. Но парикмахер не знает анатомии рефлексогенных зон шеи. Это врач. Причем не терапевт из поликлиники, ставящий банки при простуде. Это практикующий хирург высшей квалификации, анатом или судебно-медицинский эксперт. Человек, для которого скальпель — естественное продолжение пальцев.