Книга МУР 1951, страница 88 – Сим Симович

Платонов придвинул к себе дело Заславского. С фотографии на него смотрело породистое, худощавое лицо пожилого человека с высоким чистым лбом, коротко подстриженными седыми волосами и невероятно тяжелым, глубоким, пронизывающим взглядом темных глаз. На снимке профессор был запечатлен в безупречно сидящем темно-сером драповом пальто с широким воротником из черного бобра.

В графе «Общественная деятельность» мелким каллиграфическим почерком значилось: «Председатель художественно-попечительского совета хореографического училища при Государственном академическом Большом театре Союза ССР. Осуществляет научный надзор за физическим состоянием ведущих солисток балета».

— Бобровый воротник, — негромко, чеканя каждое слово, произнес Алексей, поднимая глаза на Шестакову. — И училище, и Большой, и отдельный особняк на Знаменке, где толстые стены и никаких любопытных соседей по коммуналке.

— И перерыв на четыре года, — добавила Вера, бледнея. — Урал, закрытый номерной город. Там балерин не было. Там были только колючая проволока, охрана госбезопасности и урановые котлы. Зверь сидел в клетке государственной тайны, пока его не вернули обратно в Москву.

Грач нервно забарабанил пальцами по столу, оглядываясь на двери:

— Слышь, Леха… Ты понимаешь, на кого мы сейчас замахнулись? Заславский кремлевских шишек на столе режет! Его сам Берия знает в лицо, он министрам аппендициты вырезает! Если мы с этой папкой к Дронову сунемся, он нас прямо в кабинете под караул посадит за клевету на советского академика!

— Мы не пойдем к Дронову, — отрезал Платонов, захлопывая папку и возвращая ее кадровику. — У нас остался всего один день. И сейчас мы поедем на Знаменку. Не арестовывать, не устраивать засаду. Мы посмотрим, как живет товарищ профессор, чем пахнет в его парадном и куда выходят окна его кабинета.

— Товарищи офицеры, — старый полковник Гинзбург поднялся, забирая скоросшиватели трясущимися руками, и посмотрел на сыщиков с неприкрытым страхом во влажных глазах. — Я вам этих дел не показывал. Вы их не видели. Если этот разговор выйдет за пределы этой комнаты до официальных обвинений, меня расстреляют в подвале за разглашение государственной тайны первой категории.

— Будьте спокойны, полковник, — тихо произнесла Вера, застегивая пальто. — Прокуратура умеет хранить тайны. Но еще лучше мы умеем защищать живых от мертвецов.

Сыщики спустились по темной гранитной лестнице министерства на морозную улицу. Метель над Москвой улеглась, уступив место звенящей, кристальной стуже. Время, отпущенное городским комитетом партии, таяло с каждой минутой, а впереди перед группой Платонова вырастала глухая, неприступная стена номенклатурного могущества, за которой укрывался самый страшный и расчетливый хищник послевоенной столицы.

В коридорах третьего этажа на Петровке стояла непривычная, какая-то кладбищенская тишина. Обычно здесь всегда что-то громыхало: стучали пишущие машинки в канцелярии, дежурные орали в телефонные трубки, конвоиры переругивались на лестничных клетках, выводя задержанных на допрос. Сейчас же опера и следователи жались по стеночкам, курили в кулак у закрытых дверей и говорили исключительно шепотом, испуганно косясь на парадную лестницу.

Возле четвертого кабинета застыли двое рослых бойцов отдельного батальона комендатуры в темно-синих шинелях с малиновыми петлицами и ярко-васильковыми околышами фуражек. Безупречно начищенные яловые сапоги, скрипучие новенькие портупеи и новенькие карабины с примкнутыми гранеными штыками за плечами — гости с Лубянки объявились без предупреждения.