Книга Измена. Финальный аккорд, страница 25 – Мари Соль

— Боже мой, Тисман, да ты стихоплёт! — удивляется Ника.

— Звучит, как ругательство, — говорю я с усмешкой.

— А ты не пробовал, кстати, стихи писать? — добавляет она.

Я пытаюсь не выдать себя:

— В целом пробовал в юности. Разное. Ну, там такое! Уже и не вспомнить сейчас.

— А ты попытайся, — её рука на моём локте сжимается крепче. Я чувствую это сквозь ткань.

— Там скорее зарисовки, четверостишия короткие, а не стихи, — пытаюсь я отболтаться.

Но Ника уже уцепилась за эту идею. В прямом и переносном смысле слова. Она крепко держит мой локоть. И смотрит в глаза, выжидая, пока я начну.

Я писал стихи в ранней юности. Много! Безалаберные, напичканные массой ненужных страданий. Потом был пробел. Очень долгий. Пока не влюбился опять. И вернулся к стихам. От невозможности изложить свои чувства иначе.

— Моё становится твоим, По капельке, частично. Не знает юный херувим Судьбы моей трагичной. Что искушенный твой расчёт Стрелою не обманет. И никогда, наоборот - Твоё моим не станет, —завершаю я стих.

— Печально как-то, — произносит она, — Но очень красиво! Неразделённая любовь, наверное, лучшая почва для творчества, да?

— Разделённая тоже, — смотрю на неё.

— Прочитай ещё что-нибудь? — улыбается Ника. Снежинки застряли в её волосах.

— А тебе не холодно без шапки? — интересуюсь.

— Когда будет холодно, я дам тебе знать, — говорит.

Я, вздохнув, вспоминаю ещё один стих:

— Уютный вечер, чай горячий в чашке, И мысли то и дело о тебе... Ты вспоминай меня, пожалуйста, почаще, Наедине с самой собой, или в толпе. Пускай одних воспоминаний будет мало, Но большее останется мечтой. Меня всегда безумно вдохновляла Простая невозможность быть с тобой.

Ника вздыхает отрывисто:

— Любовь, чёрт возьми, в каждом слове. Ещё! — добавляет, подумав.

— Хочется по улицам скитаться И ловить снежинки влажным ртом. Знать, что рядом ты И целоваться, Отложив плохое на потом. Различить звезду на небосклоне, Отыскать приют в седых снегах, И держать озябшие ладони В своих жарких трепетных руках, —договариваю, сам удивляясь тому, что помню их наизусть.

— О! А вот это уже позитивнее, — щурится Ника, — Кстати, мои ладони озябли!

Она снимает перчатку и дует на пальцы. Те в самом деле красные.

— Идём тогда в машину? — становлюсь, чтобы её осмотреть. У Вероники и уши уже покраснели от холода, — Не хочу, чтобы ты простудилась.

Ника вздыхает расстроено, цокает языком:

— Эх, Тисман! Умный ты вроде, а намёков не слышишь.

— Каких намёков? — хмурю я лоб, — Я надеялся, что распознал твой намёк.

— И держать озябшие ладони, в твоих жарких трепетных руках, — произносит она конец моего стихотворения. И, спрятав перчатки подмышкой, призывает меня осуществить этот фокус в реальности.

Я хмыкаю, сдёрнув свои. Мои-то потолще будут! И руки в самом деле горячие. Опасаясь, как будто боясь обжечься холодом этих сложенных вместе, жаждущих рук, я всё же решаюсь накрыть их своими. И дую на них влажным ртом. Согреваю дыханием.

Ника, кажется, дышит отрывисто. Слышу, как она шумно сглатывает.

— Скажи мне, а ты ещё любишь её?

— Кого? — поднимаю глаза от ладоней.

— Ну, ту, — отвечает она, — Которой ты эти стихи посвящал.

Я вспоминаю свою недоступную Музу. Люблю ли? Трудно сказать. Я пытаюсь избавить себя от этого чувства. Избавить от чувства вины. От любви. Любить больно! Почему-то в моей жизни любовь всегда причиняла мне боль. Хотя, должно быть наоборот. Ведь любовь исцеляет, разве не так?