Книга Исповедь смертного греха 2, страница 78 – Макс Вальтер

Мне помогли заехать на борт шаттла и придержали, пока я пересаживался в пассажирское кресло. Это в очередной раз вызвало череду любопытных взглядов. Но я делал вид, будто их не замечаю. Человек, который прожил с такой травмой не один год, должен был научиться их игнорировать.

* * *

Полёт мало чем отличался от нашего, с Монолита. Разве что кресла были помягче и взлёт не терзал тело лютыми перегрузками. Зато до открытого космоса мы добирались более двух часов вместо привычных десяти минут. Забота о здоровье граждан — прежде всего. Как только наш вестибулярный аппарат привык к невесомости, в шею впилась игла, погружая пассажиров в эдакое подобие комы.

Делалось это по одной простой причине: мало кто смог бы перенести перегрузку ускорения, с какой шаттл мчался к точке лагранжа, где висели врата. Если бы мы двигались со скоростью, которую способен вынести организм, полёт занимал бы долгие месяцы. На уроках истории мы проходили эту часть о начале экспансии. И полёты того времени могли натурально длиться до полугода.

С открытием новых двигателей всё изменилось, но пришла другая беда: огромные перегрузки. И пока способ борьбы с ними оставался только медикаментозным. Нас погружали в особое состояние и при помощи лекарств укрепляли сосуды, защищая их от разрыва. И да, я наконец-то получил ответ на вопрос, почему эти лекарства не вводятся сразу при взлёте. И он оказался банальным: дело в тошноте. При переходе в состояние невесомости у многих не выдерживают желудки. А в космосе с такими вещами шутки плохи. Мало того, что ты можешь захлебнуться сам, так ещё и твоя рвота способна убить сидящего рядом.

Правда, гражданские рейсы оказались оборудованы специальными кармашками на спинках впереди стоящих кресел. И те, чьё нутро оказалось слабым, выворачивали его туда. Так что в отличие от военной техники, здешние стюардессы по салону с пылесосами не летали. Я ещё подумал, почему военные не переняли подобную практику у гражданских рейсов. Но быстро сообразил, что нам оно и не требовалось. Весь отбор в ШОК вёлся очень строго. Слабых среди нас нет. А тот случай с вывозом гражданского населения с Осколка — большая редкость.

* * *

После приземления нас попросили оставаться на местах. Судя по ропоту вокруг, это была обычная процедура, но здесь она почему-то затянулась. Прошло минут десять, прежде чем двери шлюза открылись и в салон вошли двое сотрудников службы безопасности в тёмно-синей форме с нашивками «Рудкоффа». Они не спеша двинулись по проходу, сканируя пассажиров ручными приборами. Один из безопасников остановился возле меня, провёл сканером, и перед моими глазами тут же вспыхнуло разрешение на въезд, а система считала чип в шее и сверила его с базой данных.

— Цель визита? — спросил он, глядя на голографический экран.

— Конференция по минералогии, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал устало. — У меня доклад.

Он что-то пометил на экране и перешёл к следующему пассажиру. Я выдохнул. Первый барьер пройден.

Дальше всё пошло как по маслу. Единственное, что меня немного напрягало, так это то, что здесь было заметно больше охраны. Поддерживаемый двумя стюардами, я вышел из шаттла в светлый, просторный зал прилёта. И едва пересёк порог, как ко мне тут же подкатил небольшой автоматический кар с креслом. Система считала данные с моего чипа и знала, что пассажиру требуется помощь.