Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 57 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

А когда научился говорить, первым делом попросил вызвать для меня настройщика.

Ладно, это небольшое преувеличение. Но вот чистая правда: настройщик пришёл к нам домой в четвёртый день рождения мальчика. Мастер подтянул струны; и после, когда все отмечали рождение мальчика, тот провёл праздник со мной, нажимая то одну, то другую клавишу, и слушая, как изменилось их звучание.

Оказалось, что у меня тоже праздник.

Мальчик этот не был похож на мою девочку – скорее на её сестру.

Он начал заниматься, но оказалось, что ему сложно упражняться каждый день. Он вертелся, бегал по комнате и думал о чём-то своём – таком далёком, что я отчаялся.

Оказалось, зря.

Он надолго оставлял меня. Злился, бросал попытки усидеть на месте, и спустя время возвращался. С каждым разом он становился выше и красивее.

Он начал играть, когда перестал расти. Видимо, когда внешний рост приостановился, у организма появились силы вырастить что-то внутри – может, струны и молоточки, как у меня. Во всяком случае, очень на то похоже: он играл что-то невообразимое; то, чего я никогда ещё не исполнял и даже не слышал; то, что мог выдумать только кто-то на меня похожий – со струнами и молоточками внутри.

Я не знаю, что он делал с этой музыкой – куда и кому относил, когда заканчивал очередное сочинение или песню. Но мне кажется, что эту музыку любили. Может, кое-кто. Может, многие.

Я знал, что он любит тех, для кого сочиняет и играет. А поскольку новые «вещи» он приносил мне всё чаще, я знал: это взаимно. Моему мальчику повезло.

Однажды, в честь какого-то события, моя девочка – его тётя – подарила ему Эвтерпу. Одна рука у фарфоровой дамочки откололась. Голова тоже, но её приклеили обратно. Нос, правда, так и не нашли. Но боевые шрамы только придавали ей очарование.

Когда квартиру, где я жил три десятка лет, продали, мой мальчик забрал меня; но не домой, а туда, где звон стаканов заглушал мою игру. Так мне вначале показалось.

«Работы будет много», – пообещал мальчик после первого вечера в кафе.

И не обманул. Звон стаканов заглушал меня, когда в красном бархатном зале, душном и набитом публикой, звучал мой пожилой голос; но когда к нему присоединялся ещё один юный и живой – нас слушали, затаив дыхание.

Она пела чисто и искренне. К тому же она чувствовала музыку моего мальчика, и вместе мы – его замысел, я и она звучали удивительно.

Откуда она взялась? Может, оттуда же, откуда и он; а может, ему снова повезло, и он её где-нибудь нашёл. Сестра, подруга или любимая – я не знал. Какая разница? Мне казалось, что она – муза. Это было важнее всего.

А в пару фарфоровой музе она принесла откуда-то бронзового Чайковского – солидного, в кресле, за пюпитром. Она поставила его справа от Эвтерпы, и получилось так, будто композитор правой рукой опирается о пюпитр и смотрит в сторону, а левой отгоняет музу, требуя тишины: «Погоди-погоди».

Подруга моего мальчика подумала – и пересадила Чайковского так, чтобы он смотрел прямо на музу, а левой отгонял весь прочий мир.

— Другое дело, – улыбнулся мой мальчик.

Его всегда чистые руки, суховатые от холода и частого мытья, и её чистый голос, надломленный только в одном месте на си-бемоль второй октавы – были связаны. Но си-бемоль он всегда нарочно пропускал; и на репетициях они развязывали лишние узлы: он просил её не бояться брать ноты, которые казались недосягаемыми; она его – не упрощать то, что на первый взгляд казалось сложным. Так они сбрасывали невидимые путы – не разрывая, а постепенно ослабляя хватку; все, кроме той незримой линии, что соединяла их.