Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 59 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

Меня выволокли под снег, когда в помещении кафе потребовалось организовать какой-то склад. Я остался во дворе. Мне нравились холодные снежинки на моей чёрной спине, рыжие фонари и линии проводов между ними.

Не нравились выбитые стёкла в окнах, вспышки. Не нравилось, когда грохотало совсем рядом; когда было слишком громко. Ещё больше не нравилось, когда после становилось слишком тихо.

Тридцать пять дней мои струны дрожали; не от холода от звука. В них отзывались залпы орудий.

На тридцать шестой день ко мне подошёл человек в тёмно-зелёном. Штаны, куртка, шапка – всё зелёное. Даже глаза; но глаза, в отличие от одежды, были красивые.

— Ты смотри, какой подснежник! – крикнул он кому-то, и я услышал, что голос у него тоже совсем зелёный.

Только ремень через плечо и автомат были как я – чёрные. – На могилу похож твой подснежник! Торчит тут, как надгробие, – отозвался кто-то издали.

Вместо того, чтобы ответить, молодой человек одним сильным движением смахнул с моей крышки снег.

— Не похож, – тихо сказал он – скорее мне, чем своим собеседникам.

Их, судя по голосам, было немало. Интересовал я всего одного из нескольких десятков таких же тёмно-зелёных и вооружённых; но и это казалось чудом.

Он снял перчатки, коснулся пальцами сырых клавиш и услышал, сколько во мне воды. Звуки, прежде стремительные, точные и колкие, размякли.

Молодой человек почему-то не побрезговал моим звучанием – он стал играть. Он выбрал музыку из старого кино – «Романс» Шостаковича, и продвигался по мелодии не на слух, и не глядя на клавиши, а скорее на ощупь; видимо, она звучала в его голове – или в его груди, точно не знаю. Раздаться в моём больном теле музыка уже не могла – я захлёбывался; но мелодия, как нить из плотно смотанного клубка, легко тянулась из моей памяти, потому что руки этого человека наизусть помнили последовательность, из которой складывалась удивительная жизнь длиною в семь минут.

Я не знал, собирался ли он исполнить её до конца. Может, он тоже не знал. Для короткого своего путешествия он выбрал не лучшего попутчика – из-за скопившейся во мне мокроты я выкашливал звуки, которые следовало петь; я молился, чтобы он не останавливался и не заглядывал внутрь: если бы он увидел чёрную плесень, выросшую на потемневших стенках моего нутра, я бы вмиг рассыпался от стыда.

Когда-то я мог дойти – да что уж там, долететь – вдвоём с умелым пианистом до финальной ноты, почти не касаясь земли. А теперь он, этот человек, которому так не подходило оружие и так было к лицу играть на фортепиано, будто бы тащил меня, хворого, волочащего ноги, по сырым сугробам, по мёрзлому болоту, стараясь увести подальше от молчания, от забытья. Он вёл уверенно, без страха и сомнений, и мы двигались в верном темпе, задуманном композитором; но успеть дойти до конца нам не удалось.

Вместо очередного аккорда, слышного только мне и ему, раздался звук, слышный за несколько тысяч метров.

Удар не оставил шанса ни нам, ни мелодии.

Меньше, чем за такт, не стало ни рук, помнивших музыку наизусть, ни головы, в которой она звучала, ни груди, в которой она становилась живой, ни тёмно-зелёного, ни чёрного, ни белого – ничего не осталось.

Кроме музыки.

Взрыв поднял в воздух снег и рассыпавшиеся крошкой стёкла, куски человеческих тел и жилищ, кости и бетон, крик и скрежет. Горело дерево, плавился металл; клавиши, пальцы, струны, жилы, ноты, слова – всё, что было когда-то упорядочено ради простого звучащего смысла, превратилось в щепу, в серую кашу, в горелые ошмётки. Всё взлетело вверх; и опустилось уже дымящейся неживой мешаниной.