Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 94 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

— Саюн-ах, – отзывается тот. – Ты не похож на кочевника.

На торговом языке степи говорят повсюду, от закатных морей до рассветных. Лёгкий язык, не то что северные. Много ума не надо – даже меня научили, когда служил в наёмном отряде. Был у нас лучник по кличке Три Пальца – Бургэдом звали. Хороший соратник, не из болтливых. Жаль, уже не свидимся.

— Так и есть, – киваю, – в Вилете родился, в Иверхайм пришёл умирать.

Тяжёлый воинский юмор. Не каждый оценит, не всякий поймёт. Но старик улыбается сквозь боль – не шутке, а мне самому. Вроде тучи никуда не делись, снег по-прежнему сеет, а теплее стало.

— Не торопи судьбу. Она сама решит.

И то верно. Никто по доброй воле не идёт на заклание: у всякого теплится надежда. Каждый думает, что уж он-то справится, выдюжит, дойдёт до конца. Дотронется до тлеющего уголька древней магии, что заперта в Костяной Башне, и исполнит желание. Сотням избранников не удавалось, а он сможет.

На этой вере всё держится.

Сказал бы, что глупость, да нет. Я сам такой. И старый Сокол с востока, видать, не нашёл в монастырях что искал: явился за чудом на дальний север, в злой заснеженный Иверхайм, где лестница в тысячи ступеней уходит в небо.

Стоящая на вершине пика башня, по легендам, выросла не из камня – из костей последних драконов. Самая высокая из скал – не что иное, как хребет Праматери. Когда-то чародеи, рождённые от драконьей крови, обитали здесь, на краю мира, но после Раскола солнце скрылось за пепельными облаками на много лет, и магия иссякла – пропала, как сон поутру. Учёные мужи из западных цитаделей до сих пор спорят: можно ли её вернуть? Да только ни один отряд из ушедших на север не вернулся.

Костяная тропа – для одиночек. На ней легко предать, когда цель маячит перед носом. Ведь что важнее: обретённый в пути товарищ или заветное желание?

У каждого своё. Просто так сюда не идут и уж точно не распахивают душу первому встречному.

— Обопрись, отец, – говорю, когда старый Сокол пытается встать. – До следующего столба дойдём вместе.

Даю ему запасные стельки. Тёплые, на меху.

Слушаю, как благодарит горячо и долго. Держится за локоть не крепко, как-то бережно, и отпускает на ровном участке тропы.

Вскоре узнаю, что старика зовут Салдином. Он родом из Мирры – тёплого края, где живут птицы с ярким оперением и растут фрукты слаще мёда. Мы идём плечом к плечу, а он всё говорит… и я слушаю.

Самому рассказывать нечего. Что моя жизнь рядом с такими чудесами?..

Мы шагаем до темноты. Медленно, как два жука-навозника, зато верно. Даже дыхание ни разу не сбивается. Не стучит сердце, как степной бубен.

Только когда добираемся до мерного столба, светлеющего драконьим зубом в синих сумерках, я узнаю, что Салдин слеп на один глаз. Да и второй наполовину подёрнут пеленой. Он не видит отметки: очередная сотня ступеней остаётся позади.

Я в задумчивости чешу бороду. Тонкая полоска неба на горизонте отливает багрянцем: завтра будет ветер. На мороз пойдёт.

Наконец приняв решение, сбрасываю заплечную сумку и развожу огонь. Салдин что-то тихо поёт, рассыпая по кружкам сладко пахнущую пыль. Обещает научить названиям специй, от которых по телу разливается приятный жар. Я только хмыкаю и заворачиваюсь в плащ. Думаю, что всё равно буду звать его Соколом – пускай и не зорким.