Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 91 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

— Я согласна стать лабораторной мышью.

* * *

Первый укол я пережила отлично: ничего не почувствовала. Зато ощутили мои опухоли, они съежились, и голограммы пошли рябью, даже потемнел цвет.

Спустя пару недель я наблюдала, как они сливаются и превращаются в одну гипер-опухоль с платиновым отливом.

Но и это не все: опухоль как будто реагировала не только на яд, но и на мой голос. Как живая отзывалась, меняла оттенок и форму. «Какая-то ты сегодня некрасивая!» – говорила я ей, – «Думала меня убить? Так я сделаю с тобой то же самое!». Наверное, я наблюдала за ней слишком долго, поэтому начала одушевлять. Порой мне казалось – опухоль шевелится. Во мне!

Миахита стал мрачен и без охоты колол мне препарат.

— Мама, я боюсь, – признался. – Боюсь за тебя. Не хочу тебя потерять!

На вид Миахиту уже можно было дать все 18. Он взрослел, и время делало его человечнее. Сияние глаз тускнело, я почти различала в радужке черные пятна зрачков. Он часто стал интересоваться, как я себя чувствую, жаловался, что, очеловечиваясь, стал вынужден спать дольше и больше не различает в темноте цветов. Его тарелка после ужина теперь всегда оставалась пустой.

Однажды он разбудил меня, чтоб позвать смотреть на голограмму. Он и Бону звал, но наш патоморфолог где-то запропастилась.

Случилось странное – моя опухоль покрылась оболочкой, словно спряталась в капсулу, которая напоминала миометрий.

Сразу округлился живот. Асцит – это начало конца. Пластырь не справлялся с болью, и я перешла на еще более мощные препараты. К этому давно шло. Нечего ныть!

Бона так и не нашлась, исчезла без предупреждения, забрав свои вещи, а мне написали из ОССЖ и вызвали на допрос. Конечно, звучало это как вежливое приглашение зайти на короткую беседу, но я понимала, что в Комитет всех подряд не вызывают.

Можно было проигнорировать, но тогда они имели право приехать сами. В замке найти меня легко. И вместе со мной можно найти подпольную лабораторию, тогда то, ради чего я терпела адские боли, пошло бы прахом.

* * *

Блондин с бейджем на пиджаке пододвинул мне стул.

— У вас асцит? – спросил его коллега брюнет и громко клацнул ручкой. – Почему вы не в больнице?

— Мне и дома хорошо.

— Вы семь месяцев не возобновляли полис и не заказывали обезболивающих препаратов, – блондин сказал это тоном прокурора.

— А есть закон, обязующий меня принимать медицинскую помощь?

— Нет. Вы вольны распоряжаться своим здоровьем, – кивнул брюнет. – Когда вы в последний раз контактировали со своим бывшим… научным руководителем? – паузу он явно сделал специально, чтобы подчеркнуть, что все про нас с Варужаном знает.

— Дайте подумать… В диагнозе я 24 года… Двенадцать лет назад. Он звонил.

— И что говорил?

— Что не может меня забыть. Вы ведь в курсе, что у нас были отношения? Вернись… ты нужна… Пьяный бред!

— А он не говорил, что в искусственной утробе вырастил ребенка из вашей яйцеклетки?

Я чувствовала, что лучше рассказать правду. Нужную версию правды.

— Узнала об этом уже после того, как его убили, – тут же перевела стрелки.

— Он разве не повесился? – брюнет опять клацнул ручкой. Считал, видимо, что это меня взбесит, и я быстрее потеряю самообладание.

— Вам известно лучше. Ведь это вы и сделали.

Мужчины переглянулись.

— Варужан выяснил, что его детище вредит, а не спасает. Он хотел придать это огласке, но ведь Комитету это не выгодно? Вы предпочитаете травить нас и дальше за наши деньги!