Книга Кровный омут, страница 140 – Наталия Лирон

Она убьет меня. Обязательно убьет. Она поняла, что, если я однажды ушла из монастыря, то, сколько бы я ни давала клятв, – я сделаю это снова. Особенно сейчас, когда я знаю, что Кира жив.

Как же она тогда утешала меня, как рыдала вместе со мной… Ее настойчивость, ее рвение… Я же ей верила, видела, как ей тогда было плохо. Иногда казалось, что хуже, чем мне. Но… все это время она знала, что МОЙ СЫН ЖИВ!

— Как же я тебя ненавижу, – я чувствовала свое бессилие, сидя привязанной к этому проклятому стулу, – Господь свидетель, я никого никогда так не ненави…

— А, – она вяло махнула рукой, – а что толку-то? Что твоя ненависть? Пшик. Пустышка. Как и ты сама. У тебя мозг, как у курицы – с зерно. Ну ненавидишь, и чего? Зато он меня любит. Обожает. И я его!

— Он мой сын! – Я смотрела ей прямо в глаза. – ОН МОЙ СЫН!

— Че-т ты больно трезвая. – Тоня встала с дивана, схватила бутылку и подошла ко мне вплотную.

— Нет! – я покосилась на плещущиеся остатки коньяка.

— Ой, – она сделала брезгливую гримасу, – ты ведь не хочешь, чтобы я тебе сделала больно, да? Или ты откроешь рот, или тебе не поздоровится.

— Нет! – я упрямо стиснула челюсти.

— От дура! – почти ласково сказала она и с размаху ткнула в меня бутылкой.

— М-м-м… – Рот я все-таки инстинктивно открыла. Внутрь полилась жидкость, и я стала глотать, захлебываясь.

— Вот так, – она держала меня одной рукой за волосы, а когда я сделала несколько глотков, убрала бутылку и отпустила, – и стоило выпендриваться?

Мне было муторно и тошно. Глоталось тяжело и больно.

Наскоро Тоня обтерла горлышко и допила коньяк:

— Где-то еще стоит бутылка водки, но тогда уж совсем напьемся.

Тьма сгущалась вокруг плотным кольцом, и я чувствовала, как она сизым дымом просачивается внутрь, выхолащивая тепло и свет, становясь угольной ненавистью, черным безжалостным огнем – таким же, какой горел в ее мутной душе. Бог отступал, оставляя меня одну. Нет, нет, Господь не может от нас отступиться, нет… Но я чувствовала, что Господь покидает меня, оставляя наедине со свинцовой тьмой, придавливающей своей могильной тяжестью к самому краю бездны.

«Прости меня, Отец мой, прости…»

— Самое трудное… Это было самое трудное, – Тоня через силу выдохнула, потирая переносицу, – сказать ему, что его родители погибли в аварии. Ох, господи, знала бы ты…

Я молча смотрела на нее, пытаясь не представлять, как моему мальчику говорят, что его родители умерли.

— Бедный, – сокрушалась сестра, – бедный мой Жека, он так плакал.

Тьма внутри становилась гуще.

— А наша мама, а отец? – Я как-то совсем упустила из вида, что у моего сына были еще и бабушка с дедушкой.

— Ну что… что за ерунду ты говоришь? – Тоня посмотрела на меня пьяным взглядом, – им я сказала то же самое. Мамаша уже тогда в дурке лежала, а папаше твоему – лишь бы глаза залить. Я ему ящик водяры поставила, он о тебе и забыл мгновенно.

— Ты ведь мать в психушку и положила!

— Немножко нужных лекарств, и человек будет видеть глюки. А там и до дурки недалеко. Да и без глюков она давно была поехавшая мозгами, тут особо нечего было мудрить. И папаша твой… Хм… – она усмехнулась. – Помнишь, какой он был важной персоной – ученый-перченый, физик, интеллигенция, белая кость! А спился до вонючего алкаша. Главное, только запасы дешевой водки вовремя пополнять. Это совесть их мучила за Женька́ – секте-то быстро пришел конец, как только он умер, поперли их оттуда в два счета. Никакая вера ни в какой Предел не спасла. – Тоня откинулась на диванную спинку и, прикрыв глаза, замолчала. Мне показалось, что она сейчас заснет. Но через минуту она дернулась, села и погладила себя по плечам. – Дров надо подбросить. Холодно.