Книга Кровный омут, страница 26 – Наталия Лирон

Маму я не узнавала совсем – теперь это была сломленная пожилая женщина с сероватой дряблой кожей, одутловатым лицом. Ее рыжие волосы потускнели, будто пеплом подернулись, а глаза из ярко-карих стали неопределенно-серыми. Она таскалась по дому с растрепанными немытыми волосами, в ночной сорочке и накинутом халате – старуха.

В первый же вечер я спросила у Тони, что случилось и как это произошло.

Сестра сказала, что никто ничего не понял.

Они вместе с детьми из своего отряда пошли накрывать на стол перед полдником. А потом вроде его старшая вожатка вызвала. А потом… остальные пошли на берег, и там была его сандалия. Одна. Одна сандалия в камышах.

— Я… отправила двоих ребят из отряда за плавруком и физруком, а сама стала нырять, искать его. К тому времени, как мужики наши лагерные пришли, я его уже нашла. – Она говорила все быстрее и путанее. – Ненавижу открывать глаза в воде, терпеть не могу. Он был как белый кусок мрамора. Знаешь… – Она не замечала, как по ее лицу текли слезы и капали на майку. – Холодный. С закрытыми глазами, будто спал. Я дергала его, тормошила, сколько у меня у самой хватало сил. А потом, когда его вытащили, я трясла его. Трясла, чтобы проснулся, а он никак не просыпался, никак… Они делали искусственное дыхание, пытались привести в чувство. Но было уже поздно, слишком поздно.

— Тише, тише, – обняла я ее, прижала к себе, гладя по рыжим волосам, – тише, сестричка, я с тобой.

— Это я виновата, я, – бормотала она, уткнувшись мне в плечо, – моя вина. Все из-за меня.

— Тоня, Тоня, что ты говоришь, ну какое «из-за тебя»? Кто мог это знать? – Я пыталась ее утешить, но моих слов не хватало.

— Я себя ненавижу. Знала бы ты, как я себя не-на-ви-жу. – Ее глаза затуманивались злостью. – Ненавижу себя! Дура, дура, дура!!

— Перестань, – резче сказала я, – хватит, Тоня, слышишь! Только твоей смерти сейчас всем и не хватает? Что я буду делать одна? С папой? С мамой? Ты видишь, что с ней творится?

Она смотрела перед собой:

— Ненавижу этого ублюдка. Мерзкий подонок!

Я опешила:

— Ты о ком?

Она повернулась ко мне:

— Все из-за него! Мы хотели сбежать от него в этот лагерь проклятый, от него! И знала бы ты, как Жека не хотел возвращаться и не хотел учиться в этом гребаном физтехе! Ненавижу отца! С его вечными придирками, лабораторией этой проклятой, куда он Женька́ тащил… Почему он не сдох вместо брата? Почему бог так несправедлив, а?

— Господи, ты о чем? – Я замотала головой.

Внутри зарождался страх – может, сестра сходит с ума? От горя, как мама?

— Об отце! Из-за него все! Если бы он не был… – Она застыла, глядя на меня.

— Тонь? – Я сделала к ней шаг, обнимая. – То-о-оня…

Она обхватила меня обеими руками, уткнулась в плечо и затряслась в рыданиях:

— Н-ненавижу его! Н-нен-навижу! И себя!

— Ну перестань, перестань, – я поглаживала ее по плечам. – Все, все, перестань.

Но она плакала, будто старалась выплакать, вырыдать истерзанную душу, избыть эту боль, но все никак не могла.

— Давай ложись, – уговаривала я, – ну пожалуйста, ложись, я тебе валерьянки накапаю и корвалола.

Тоня прилегла на свою кровать, и я принесла ей лекарство.

Следующий день был совершенно сумасшедшим. Я делала то, чего не делала раньше никогда и надеялась больше никогда не делать, – звонила вместе с отцом в разные инстанции, задавая вопросы про поминки, размер гроба и что-то еще.