Книга Кровный омут, страница 69 – Наталия Лирон

Напоследок я решила навестить родителей – попрощаться.

Мама лежала в психушке на Удельной, сначала я решила съездить туда.

Так странно было ехать в одном вагоне с живыми людьми, потому что я себя такой не ощущала. Какой-то странный призрак, по стечению обстоятельств застрявший в телесной оболочке. Дышалось легко впервые за долгие кисельно-мутные дни. Ощущение близкого конца давало невероятную легкость и свободу. Скоро.

— Мам…

Меня пустили. Не в палату, а в специальную комнату для посетителей.

Она улыбалась, глядя на апельсины, которые я купила по дороге:

— Как там Тоня? А Женечка?

На ней был застиранный больничный халат, волосы немытым комом упрятаны под чужую короткую косынку.

— Что? – показалось, я ослышалась.

— У него же аллергия на цитрусовые, так что вы ему много не давайте, а то обсыплет, – она перевела на меня взгляд.

Он не показался мне ни безумным, ни стеклянным.

— Мам, ты что? – Я дотронулась до ее руки. – Женя давно умер, почти двадцать лет назад.

— Гос-с-с-поди, – она всхлипнула, – гос-с-с-поди… Ну, что, что ты такое говоришь, Тонь? Прекрати сейчас же! – Ее голос из плаксивого мгновенно сделался гневным, как и взгляд. – Все ненависть твоя, ненависть… Пожелтеешь от желчи, Тоня! Почему ты нас так ненавидишь, а? Сто лет ведь прошло, сто лет! Никак все не успокоишься… Да и, господи, что было-то? Не было ничего! Не было!

— Мама, – я не понимала, о чем она, – я Соня, посмотри, я же Соня. Ты о чем говоришь? Что было? Чего не было?

Она моргнула раз, другой… Лицо разгладилось:

— Сонька? А, ну да, ну да. А мне что-то примерещилось.

— Как ты, мам? Совсем плохо тебе?

— Да нет, – она пожала плечами, – врачи тут хорошие, капельницы, уколы. Я же не буйная какая, просто не в себе, как видишь. Тебя вот с Тонькой перепутала.

Я улыбнулась – сейчас она говорила, как нормальный человек.

— А когда домой?

— Да бог его знает, – она пожала плечами.

Я все всматривалась в ее глаза – странным образом они менялись – то были просто уставшими глазами обычной женщины, то становились какими-то чужими и больными, без возраста и смысла.

— Мам, – я взяла ее за плечо, – мамочка, я… тут поеду кое-куда, надолго, ты не обижайся, если не буду приходить.

— В командировку отправляют? – На ее лице промелькнуло любопытство.

Я усмехнулась:

— Да, в командировку.

— Поди ж ты! – было непонятно, то ли она рада, то ли сердится. – Скажи хоть Тоньке, пусть заходит с Женьком, ладно?

Я сглотнула подступивший ком:

— Папа будет приходить.

Она раздраженно отмахнулась:

— Заливать зенки он будет, а не приходить. Да и шут бы с ним.

— Гм… да… – Я не знала, что еще сказать. Посмотрела по сторонам – небольшая комнатка с деревянной скамьей и смотровым окошечком на двери. Мне стало как-то зябко, не по себе. – Ладно, мам, – я встала, – мне пора.

— А? Ну хорошо, – она тоже встала.

Я всматривалась в ее образ, стараясь запомнить, и где-то под этой оболочкой видела совсем другого человека – на двадцать пять лет моложе – веселую, красивую рыжеволосую женщину, пританцовывающую на кухне, пекущую быстрые субботние оладушки к завтраку.

Шаг. Объятия. Запах немытого тела и молочной подгоревшей овсянки.

— Я люблю тебя, мама.

— И я тебя, Тонечка. Ты на папу не сердись.

Я отстранилась:

— Хорошо, мам. Пока. Выздоравливай скорее. И апельсины ешь.