Книга Помоги мне умереть, страница 188 – Наталия Лирон

Егор кладёт обе ладони на виски Данилы и говорит медленно и раздельно:

— Я тоже очень тебя люблю. И когда-нибудь мы ещё встретимся. Не скоро. Поживи за меня. Поживи…

Данила обнимает худые костлявые плечи, утыкаясь в него, как в пристань.

— Г-господи.

— Ш-ш-ш, – Егор пытается отстраниться, – ты мне так последние целые кости сломаешь.

— Прости. – Даня мгновенно его выпускает.

— Иди, – шепчет Егор, – всё, иди. Иди.

Данила продолжает сидеть на кровати.

— Иди. Мне больно, надо лечь. Иди, брат. Я тебя люблю.

Я подхожу, беру Даню за руку и увожу, как маленького.

— Пойдём. Я позвоню.

Мир становится всё меньше. Меньше и меньше. В него уже не вмещается никто, кроме нас двоих. Даже мне в его мире сейчас тесно.

Прошла светлая полоса, в которой мы выехали в город, в которой иногда играли в шахматы и смотрели кино. В сознании он всё меньше, а спит всё больше, боль захлёстывает его, и я вижу, как мутится его разум, как душа, заточённая в немощном истончившемся теле, умоляет о пощаде и жаждет вырваться на свободу. Я вижу, свидетельствую и вяжу долгие ленты белых кружев. Лето подползает к концу, и вот-вот первое сентября. Но осень будто забыла адрес и никак не может найти дорогу в наши северные края.

— М-м-ам, – слабо зовёт он, открывая глаза.

— Да, родной, – я тут же срываюсь, – тяжело? Добавить?

— Д-ды-ш-шать трудно, – Он сглатывает сухим ртом.

— Сейчас-сейчас, – вскакиваю и чувствую, как он пытается остановить меня слабой рукой.

— Н-нет, н-нет, я больше не могу, не хочу, не зови никого. Я хочу умереть. Очень хочу. Так больно, мам, та-ак больно…

Я ложусь радом на кровать, опираясь на локоть, обнимаю его и шепчу на ухо:

— Умирай-умирай… – губы шевелятся еле-еле, но мне кажется, громко, – умо-ля-ю… те-бя, умирай.

Слышу свой голос, смотрю в его глаза.

— Милый мой, родной, умирай…

Уговариваю легко, будто смерть – это конфета, лакомство в фантике небесного цвета с певчими ангелами на обороте.

— Я с тобой, я с тобой, с тобой. – Глажу его по шероховатой коже черепа.

Он закрывает глаза, втягивает ненавистный воздух и живёт.

— Ма-ам, по-жа-луй-ста… По-жа…

— Я не могу Егор, не могу. – Чуть отстраняюсь, глядя в его мутные от боли глаза.

Приступ прошёл, он дышит чуть ровнее, и боль снова длится. Длится и длится. Сколько ещё.

— М-м-мамочка, – плачет он в отчаянии, – пожалуйста, м-м-амочка.

Последние десять дней я ношу это с собой, думая о том, что никогда не смогу воспользоваться. Три баночки пропофола, каждая по 20 кубиков. Скорее всего, хватит и одной, может, двух, если учесть возможную резистентность организма, привыкшего к высоким дозам опиоидов. Три – сделают дело наверняка. Спасибо, дорогой товарищ Геннадий, странный Димин коллега. Достать невозможные лекарства оказалось не так сложно, если знать нужных людей. А Геннадий оказался тем «нужным» человеком. Он всё достал и ни о чём не спрашивал.

— Мам…

Молча вынимаю из сумки три шприца, иглы и флаконы, отламываю алюминиевые заглушки, вставляю иглу в резиновую пробку и набираю пропофол в шприц. Потом второй, третью банку оставляю закрытой.

Егор смотрит на меня внимательно и радостно.

— Мамочка, – его щёки розовеют, – пожалуйста, пожалуйста.

Смотрю на его улыбающееся лицо. Он благодарно кивает.

Жарко. Жар стучит в горле, в висках, в позвоночнике.