Книга Помоги мне умереть, страница 190 – Наталия Лирон

Едкий запах. Глаз не открыть. Запах ближе и больше, кажется, разъедает ноздри и проникает под кожу.

— М-м-м-м, – пытаюсь от него увернуться.

— Полежите… – сквозь спасительную тишину пробивается чужой неприятный голос.

— М-м-м, – размыкаю слипшиеся веки.

— Марина, – голос становится более явным, и я узнаю в нём доктора Фёдорова, – вы потеряли сознание, полежите немного.

— Я… – приподнимаюсь на локте и снова падаю, – я… убила его.

— Тише, – он похлопывает меня по руке, – нет, конечно.

«Идиот! Ты просто тупой идиот!»

Раньше мне его голос казался нейтральным, а сейчас слышится сухим противным скрежетом.

— Егор умер, да?

— Да.

— Это я. Я.

— В вашей ситуации отказаться от реанимации – это не убийство, а гуманный способ прекратить страдания измученного человека.

«Какой же ты дебил! – хочется крикнуть ему в лицо. – У меня в сумке флаконы от пропофола!» Я уже открываю рот, чтобы сказать, но… замолкаю и оглядываюсь.

Я лежу в палате, на раскладушке, на которой обычно спала ночью. Фёдоров сидит рядом и немножко надо мной на стуле. Кровать Егора на месте, но я не могу понять, лежит он на ней или нет – с раскладушки не видно.

Потолок надо мной ослепительно белый. Солнце впечатывается в него радостными щедрыми лучами. Я ненавижу это солнце.

Несмотря на рекомендации врача, сажусь. Голова ватная. Чуть кружится.

— Марина?

Как же он меня бесит! Едва удерживаюсь от того, чтобы не треснуть его по башке, и краем сознания понимаю, что это глупо и неадекватно.

— Ничего… – перевожу взгляд на кровать, на которой неподвижно лежит мой мальчик, с головой укрытый голубой санитарной простынкой, и смотрю на него, смотрю, смотрю, потом перевожу взгляд на врача. – Что дальше?

— Егор оставил какие-то пожелания относительно похорон? – Он подвигается чуть ближе.

— Кремация.

— Мы всё сделаем, – стул жалобно поскрипывает под ним, – передадим тело Егора в морг, там его подготовят, и там же можно будет заказать гроб и убранство к нему, им нужно будет принести одежду, в которой…

— Да, я поняла, – говорю сквозь зубы.

Никакой аппаратуры возле кровати уже нет, тихо и пусто.

— Можно побыть с ним? – киваю.

— Конечно, – мягко говорит Валентин Николаевич, – оставайтесь сколько хотите. Вы сами как? Может быть, вам успокоительного дать? Всё-таки хоть немного будет легче.

«Да катись ты, придурок, подальше!» Но совсем неожиданно я говорю:

— Дайте.

Он встаёт:

— Сейчас скажу Марте, сегодня она дежурит.

— Марта? Это хорошо. – Становится теплее. – Долго я была… гм… в откл… без сознания?

— Минут двадцать.

Молчу.

Когда Фёдоров уходит, я ещё какое-то время сижу на раскладушке, вслушиваясь в привычные шорохи хосписа. Завтра эту палату вымоют, а послезавтра сюда въедет умирать кто-то другой.

Подхожу к кровати, открываю простыню. И изумляюсь разнице. Так понятно, что это уже тело. НЕ живой человек, НЕ человек, а тело. Человеческое тело.

Мой малыш. Трогаю прохладный лоб, щёки, нос, бескровные беловатые губы. Безбровый, с тонкими цыплячьими ключицами, худой и одноногий. Мой золотой мальчик.

— Я люблю тебя, сыночек.

Голос сиплый, словно я долго кричала, но этого не помню.

Слёз нет. Просто смотрю на него, пока сумерки не начинают густеть, потом целую в лоб, в холодные веки и щёки. Отодвигаюсь и укрываю простынёй.