Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Смотрю в стариковские мутноватые глаза без слез и жалости. Пристально, не мигая. «Прости! – взмолился дед, падая на колени. – Виноват я перед тобой, крепко виноват, Анюшка!» Мне вдруг вспомнились все ночи без сна, как я выла в подушку, затыкая рот простыней, как кусала губы в кровь, скучая по нему, как вспоминала наше последнее объятие там, возле стога сена. «Рассказывай! – жестко сказала я. – Да не протирай коленки-то, ни к чему это!» «А что рассказывать? – дед тяжко вздохнул, снова садясь на край дровяника. – Тако Исайя и переправил по́ляка того через границу. А что уж было дальше – я и не знаю. Пока мы с ним к Исайе шли, сказал я ему, чтоб про тебя он забыл да больше не вспоминал, не то, не ровен час, убить тебя могут, коли прознают, что ты с немецким солдатом, хоть он и трижды угнанный по́ляк, спуталась. И ежели он тебе добра желает, то неча тут ему показываться. “Уматывай за окиян, как и хотел, и боле не вертайся” – так я ему тогда наказал. А он что – он молча кивнул, да мы дальше и пошли. А уж на самой заставе, когда прощались, я снова напомнил, что из-за него убить тебя могут. И пригрозил, что коли он не послушает да припрется, тако и сам я его подстрелю, а тебя забрать ни в какую Америку и не дам. Ну что, он помолчал, башкой кудрявой потряс и пошел себе по холодку. Исайя его за границу-то и перевел. А дальше я и не знаю, что было». Густой вечерний воздух жарко крутился вокруг меня, свиваясь в кокон. Я не знала, верить ему или нет. «Это правда, дед?!» «Правда, – повернулся он ко мне заплаканными глазами, – прости меня, Нютка, Христом Богом молю, прости, как так вышло тогда – и не знаю я. А уж потом все закрутилось, да война еще, да Василий твой. Только щас вот, чую, что дней мне немного Боженька оставил, а совесть, что та плеть – лупит и лупит, да руки мне выкручивает. Вины моей столько, что на двоих хватит, а не признаться – не могу, прости меня, родная, дай помереть спокойно старику». Я приложила руку к груди – сердце… сердце мое. Казалось, что оно сейчас проломит ребра и вывалится наружу горячей красной тряпкой. «Ты не хотел, чтобы я уехала, да, дед Мирон? Боялся, что я и в самом деле уплыву с Анджеем за тридевять земель?» Он потряс седой головой: «Да». «А я бы и уплыла», – сейчас я поняла это совершенно четко. «Знаю», – отозвался он. «И была бы счастлива!» – зло сказала я. «Прости», – одними губами повторил он. «Гос-по-ди… – я потерла виски, – что мне делать-то теперь?» Солнце добежало до горизонта и ушло дальше, раздавать день другим. Сумеречные облака ссутулились над нами, наполняясь душной грозой, становясь серыми вязкими тучами. Мы молча сидели под тяжелым небом, тишина индевела между нами, делая чужими. «Анюшка…» – синеватыми губами прошептал дед. Первые крупные капли упали на дворовую пыль и нам на плечи. Чуть скрипнула, отворяясь, дверь дома, и из нее высунулась Васина голова: «Ань, у вас э-э-э… все хорошо? Дождь начинается, шли бы вы в дом». Он оглядел нас с дедом. «Сейчас, – быстро сказала я, – сейчас идем». «А, ну ладно», – голова исчезла. Я встала на слабые ноги. Жар отступал, уступая место вязкой лености. Черная усталость тяжелым мешком улеглась в груди. Я сделала пару шагов по направлению к дому, обернулась. «Нютка…» – одними губами прошелестел дед. |