Книга Судьба играет в куклы, страница 138 – Наталия Лирон

— Ох, точно, – вспомнила я, – тогда ложись скорее.

На самом деле было еще не поздно – я посмотрела на бабулин будильник – девять с копейками. Услышала, как в ванной загрохотала вода, зашла на кухню, подтянула гирьку ходиков, которая почти уткнулась в пол в наше отсутствие, поставила чайник и вспомнила – дед записал возле тумбочки, что звонила какая-то женщина.

Так и есть – убористым дедовым почерком было написано: «Звонила Елена Гавриловна, расстроилась, что тебя не застала». Темкина мама? Интересно…

Наверняка просто пришло от Темки письмо, давно он что-то не писал, и она хотела поделиться. Но почему дед решил, что сердитая? Перезванивать было некуда – у Путягиных телефона не было.

Я спустилась на несколько пролетов и открыла почтовый ящик – может, и мне пришло письмо. Но нет, я забрала пару «Комсомолок» и журнал «Работница», который выписывала бабушка. Писем не было.

«Ладно, зайду завтра вечером к ним».

1982 Анна

Капли стекают по лицу, я трогаю виски, скулы, кожа совсем другая – я постарела. Так быстро. Так незаметно. И он постарел.

Стою, уткнувшись лбом в холодный кафель, и струи воды льются мимо, мимо… Смахиваю кроткие брызги с бровей, с ресниц.

Словно во сне вспоминаю тот костер в полесском лесу, где мы оба молодые, бесстрашные и влюбленные дураки. И я уже ношу под сердцем его дочку. Он в нелепых коротких штанах и шинели с чужого плеча. Такой невозможно красивый, что глаз не отвести, не насмотреться. И мы собираемся уплыть в дальнюю страну за тридевять земель, оставить наши родины, наших близких только затем, чтобы быть вместе. Жжем сырые поленья и улыбаемся друг другу, согретые золотистым светом от костра.

Если бы он утонул тогда на болоте или если бы я его застрелила еще раньше, ведь я целилась хорошо и не попала только потому, что спешила, – ничего бы этого не было.

Осколки, осколки, осколки… такие острые. От них – больно.

Я говорила с ним… как же я много и долго говорила с ним потом, после того как дед Мирон сказал, что его застрелили. Мысленно угадывала слова, которые бы он точно сказал нашей только родившейся девочке. Желала нам с ней «доброй ночи» его голосом. Обнимала себя руками и шептала: «Держись, я с тобой!» – после первого убитого мной немецкого солдата. И представляла – его. Всегда – его.

И когда ложилась в кровать с Васей, представляла, что это его руки обнимают меня, его губы целуют.

Почему мертвые всегда лучше тех, кто рядом? Всегда живее?

Я прожила все свое время с его незримым фантомом, призраком, которого любила больше всех живых.

Вася очень старался быть со мной, но не смог. Не смог быть третьим. Потому что третий – всегда лишний.

Вода все льется и льется. И кажется, вместе с ней утекают последние капли чувств к этому большому никчемному человеку, которого я встретила в Варшаве, – расколотому напополам виной и стыдом. Он оказался совершенно не похож на того призрака, которого я любила все эти годы. Только сейчас, когда я воочию увидела его живым, он наконец потерял свой воздушный, бесплотный облик, живущий во мне столько лет.

Может быть поэтому я не стала ему писать и встречаться, еще тогда, почти двадцать лет назад, когда узнала, что он жив, а вовсе не потому, что он был женат? Любовь к фантому – большая и легкая, даже если болеешь ею, потому что можешь вылепить ее такой, какой тебе нравится. С мертвыми просто, их можно сделать идеальными. С живыми сложно.