Книга Судьба играет в куклы, страница 177 – Наталия Лирон

— Бабушка, ты бледная, корвалола накапать? Зря я тебе все рассказала, какая я дура! – она переживает.

Я вглядываюсь в нее пристально – вот же, и нос длинный, и родинка, и волосы темные, вьются по плечам – вылитый Анджей, ну… почти. Правда, кожа смуглая, не белая. И у Сашко тоже были черные вьющиеся кудри – цыган проклятый, без роду и племени!

— Мы… с Вацлавом звонили его отцу… – продолжает она.

— И? – челюсти непроизвольно сжимаются, напрягаются скулы. Жду.

— И не дозвонились, – сокрушается она, – никого не было дома. Так что…

— Какая у него ДОЛЖНА быть группа крови? – повторяю я.

— Четвертая, – она пожимает плечами, – или третья, резус – неважно, потому что резус отрицательный у мамы – это от тебя.

— И не звоните, – я посмотрела не нее прямо, – я позвоню сама.

— Ба…

— Ничего-ничего, – мне не хочется, чтобы она переживала, – не нужно волноваться.

Я встала и пошла в прихожую, села возле телефона и набрала номер:

— Пожалуйста международную. Варшава. Да, номер верный. Анджей Ковальски. В течение часа? Спасибо.

— Может, не надо? – Ксюшка подошла и присела рядом на корточки.

— Всегда лучше знать, чем не знать, – я положила трубку и уставилась на аппарат, размышляя – всегда ли лучше знать? Что я буду делать, если у Анджея окажется не третья и не четвертая группа крови? Что я с э-тим бу-ду де-лать?

Я вспомнила, как родилась моя девочка – тихо, правильно, с долгими схватками, но без разрывов. Принимал ее дед Мирон, и, перерезая пуповину, сказал: «Сиську сразу дай», – потом укрыл нас обеих и глядел, как она посасывает, причмокивая, – «хорошая будет девка, здоровенькая, вона как щеки-то раздувает. И жизнь у ей будет славная. Особливо коли ты не будешь дурой и какого-никакого батю ей приглядишь».

Звонок телефона показался мне невероятно громким – так быстро? Я вздрогнула и взяла трубку:

— Але?

— Варшаву заказывали? – спросил строгий женский голос.

— Да-да, – торопливо сказала я, – заказывали.

— Ждите.

В трубке что-то зашипело, потом послышалось странное треньканье, а потом через пару длинных гудков голос Анджея по-польски спросил:

— Да, слушаю вас.

Волнение сделало меня неповоротливой холодной глыбой, и показалось, что время течет очень медленно. И он говорит медленно, и я так же медленно отвечаю:

— Здравствуй, Анджей.

— Здравствуй, – он перешел на русский, – очень неожиданно, но я рад тебя слышать.

— У меня к тебе только один вопрос, – мне казалось, что я говорю громко и четко, но он переспросил:

— Можешь повторить, плохо слышно, ты говоришь шепотом?

Я откашлялась, стараясь придать голосу силу:

— Ты знаешь свою группу крови?

Я глубоко вдохнула, ожидая ответ.

И будто бы через невероятно длинные минуты он сказал:

— Конечно, знаю, мне делали операцию. У меня четвертая группа, отрицательный резус.

— Ты уверен? – я переспросила.

Плечи внезапно распрямились, и тяжкие камни, лежавшие на них, покатились в отступающую тьму.

— Да, разумеется, – недоумевал он, – а почему ты спрашиваешь? Я уверен на сто процентов. У Вацлава, как у его матери, вторая, и резус ее – положительный. Нам операции делали в один год – так что я очень хорошо запомнил. Он там рядом?

— Нет, – выдох дался мне с трудом, – нет, он в гостинице. Они сегодня с Ксюшей встречались, вот и заспорили про эти группы, я решила позвонить и выяснить. Спасибо, что сказал. Сам ты как?