Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
«Брось, дядька, не дури, – тут мне по-настоящему страшно стало, смотрю в его глаза, а они черные да волчьи, посверкивают, будто пьяные, хоть горилкой от него и не несет. Что делать? Заору – Анджей выскочит. Сашко его тут и уложит. У него и автомат за спиной колыхается, и нож большой охотничий на поясе. А у деда дома только старая винтовка, да и то Анджей не знает где. «Шагай в баньку, лярва! – оскалился Сашко. – Шагай, не то выстрелю!» Я помаленьку отступаю назад, чувствую, пяткой на что-то наступила, мельком зырк – поленце. Я схватила, кидаю ему в лицо вместе со снегом, а сама обернулась и по поленьям вверх к забору, чтобы, значит, за забор перевалить да в лес. Но не успела я – только на заборе повисла, он меня за ногу с него и сдернул, я по дровишкам-то и прокатилась, щеки ободрала, плечо, нос расшибла. Сашко меня за волосы схватил, коса-то у меня была будь здоров! И еще разок лицом о дровяной настил приложил. В голове сверкнуло чем-то зеленым, бухнуло… боль в глазах, в носу. А он моими же волосами шею обмотал, придушивает и держит, крепко держит. Во рту солоно от крови, плююсь, кашляю, гляжу в забор, а он плывет у меня перед глазами, плывет, сама думаю – все одно, кричать нельзя, хуже будет. В лесу только лисы с белками и услышат, а коли Анджей выскочит, вступится, так Сашко убьет его не разговаривая. Р-р-аз – и нет забора, только лицо близко – повернул он меня к себе, глаза злые, слова неразборчивые, вместе со слюной через кривые зубы летят: «Ты шо думала – дурак? Никто не узнает, как ты фашиста припрятала? А?» «М-м-м-м»… «Получай, стерва!» – тряхнул меня так, что едва голова не оторвалась. И потащил в баньку. Я ногами перебираю-перебираю, да они в валенках разъезжаются, не слушаются, голова, кажется, большая-большая стала – боли много. Откуда узнал? Как? Кто? Кто видел-то? Страх внутри горячим камнем перекатывается – от глаз к рукам, от рук по спине вниз, к животу. Он меня приволок в баньку, да прямо в предбаннике юбку и задирает. А я ему тихо так, ласково: «Стой-стой, погоди, что ж ты у меня такой торопливый, уж коли так, так не спеши, дядько, пойдем в парилку, да и веничком меня отходишь». Я стараюсь разбитым носом шибко не шмыгать и говорить ласково. Он аж зарычал, заурчал по-звериному: «Оо-о-на как… нра-а-авится тебе, потаскушке, погорячее!» «А то поди ж ты… – стараюсь слова выговаривать, – чего б не понравилось-то, такой мужик!» А сама гляжу в его рожу перекошенную, и аж дурно делается. Ужас с тошнотой вместе к горлу подкатываются, боюсь, вот-вот выплеснутся. После этих слов он чуть ослабил хватку. И ладно, и хорошо. Я дрожь стараюсь унять, а все никак не могу: руки ходуном ходят. «Придушу тебя, лярву, – сладко шепчет Сашко, идя в парилку, – опосля и придушу, а потом и фрица того, коли сыщу, и деда твоего полудурочного». От слов его страшных спина аж занемела вся. Я слышу – за спиной он портки-то расстегивает. «Погоди, – говорю, – не спеши». И двигаюсь ближе к полке с вениками. В баньке-то светло, мы с Анджеем пару керосинок сюда притащили, да так они и остались гореть – одна на полу, другая на серединной полке стоит. «А че мне годить-то, – оскалился он, юбку с меня стащил, а под ней ничего-то и не надето, наклонил вперед, руки вверх завел, притиснул к краю полки да косу на шее поддернул так, что едва дышится. – Ах! – схватил меня за ляжку и руку промеж ног запустил, – а ты уж и готовая!» |