Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
«Ну что уж, гляди», – сама хохочу. Нос длинный еврейский из-за шторки выглядывает и глаза осторожные, любопытные. А у меня волосы раскрутились, распались на пряди, рассыпались по плечам. У меня ж коса была – будь здоров, пониже попы болталась, а расплетенные и того длинней – по колено были, да густые, крапивой мытые. Я стою на полу босая, в простыню укутанная да с распущенными косами. В доме натоплено, напарено, и лучи косо ложатся, пробиваясь через небольшое оконце, пробегают по ногам, по плечам и шее, водяной пар клубками вертится в солнечном свете. Анджей рот раззявил, глядит на меня, будто чудо перед ним расчудесное. «Мать Божья, – приговаривает, – какая ж ты красивая, Анья, очень красивая! Русалка ты моя! Настоящая русалка – приворожила!» – и медленно ко мне подходит. И столько любви в его глазах – темных колодцах, в которых на дне ночь и звезды. А у меня чувство – будто сердце вот-вот из груди выпрыгнет, проломит ребра и пустится вскачь. Никто никогда не смотрел на меня так, никто не любил так сильно. Ночью мы лежали на узкой кровати в кухонном закутке, я головой у него на плече. «Дед Мирон сказал, что через неделя или два мне надо уйти». Я присела на кровати, гляжу, ладонь ему на грудь положила, чтоб сердце слышать – тук-тук, тук-тук… «И как я без тебя останусь? Ты правда-правда за мной вернешься?» Он облокотился и затараторил, мешая все языки: «Приду, клянусь тебе, приду, обещаю! Приду и заберу тебя! Я тебя защитой буду, работать пойду, я умею, мы уедем дальше, за океан, на большой корабль будем! Все будет…» «Тихо!» – я приложила палец к его губам, мне послышался шум. Анджей замер. Дверь в сени жалобно скрипнула… Темно было еще, рассвет земли не касался. «А, лешак, кто ж там! – Я столкнула Анджея с кровати и вскочила сама. – Это ж, верно, кто-то из партизан, а то, може, Тишка, шибко он злой, после того как Сашко пропал!» И хвать винтовку, которая теперича стояла всегда в кухне, в углу… Анджей тут же ее у меня отобрал, меня за спину задвинул и на дверь нацелился, щелкнул затвор… Медленно и бесшумно отворилась дверь в дом – в проеме стоял дед. Он никогда раньше не возвращался среди ночи. Я подтащила одеяло, прикрылась. «Опусти», – спокойно сказал он Анджею. Тот поставил винтовку обратно. И дед мгновенно вскинул свою, которую придерживал за спиной. Темно ж, сумерки ночные густые, будто чернила, облепляют – видно плохо. «Ай! – закричала я, выскакивая, закрученная в одеяло, – дед, дед, ты чего, дед! Не надоть, не стреляй!» Стою впереди Анджея, закрываю его собой: «Не стреляй, дед! Он ниче не сделал худого! Я сама, сама!» Дед еще чуток постоял с ружьем навскидку, потом медленно убрал его и глядит на меня недобро. А мне так совестно стало, чувствую, как щеки огнем обжигает. «От дура баба!» – гаркнул он. Занес было руку, чтоб треснуть мне по уху, да Анджей его за руку и схватил: «Не надо Мирон, если хочешь бить – бей мене. Ее не бей». «Тьфу, дурачье! – дед оттолкнул его. – Вот чуяло ж мое сердце, чуяло! Одевайтесь! Да быстро! – задвинул шторку, встал к нам спиной. – Уходить тебе надо, Анджей, щас и уходить!» «Погоди… как это? – Я отдернула ткань, продолжая одеваться. – Дед, пожалуйста… Я ж говорю, он не виноват ни в чем…» «Да надо мне больно! – почти крикнул он. – Партизаны, не ровен час, нагрянут, им схорониться негде, человек с десяток заночует, так что поляку твоему тута оставаться никак нельзя. Я думал еще с недельку-другую обождать, чтоб тепло землю пробрало, да видать не судьба. Болота уж разошлись почти, ночью еще холодат, да уж, видно, там никого и не встретишь…» |