Книга Вне конкурса, страница 26 – Софья Ларская

— Выбор сделан. В восемь утра, когда Кристина нажмет кнопку «опубликовать», мы нанесем ответный удар. Мой пресс-секретарь разошлёт ваше заявление во все крупные СМИ. Мы не будем оправдываться. Мы нападем.

* * *

В восемь утра они стояли на смотровой площадке Воробьевых гор. Москва просыпалась, залитая холодным золотом весеннего солнца. Шпиль университета сверкал в небе, как острие меча.

— Тебе страшно? — спросил Денис, обнимая её сзади за талию. Его подбородок лег ей на макушку, и она чувствовала кожей его тепло.

— Да, — честно ответила она. — Но мне больше не стыдно. Впервые за всё время.

Телефон Василисы разрывался от уведомлений. В студенческих чатах творилось безумие. Компромат Кристины появился ровно в восемь, но через пять минут его накрыла лавина новостей из официальных источников: «Признание Дениса Корсакова», «Шантаж в стенах МГУ», «Расследование против ЧОП Шилова».

— Смотри, — она показала Денису экран. — Соколовская удалила пост. Она испугалась.

— Слишком поздно. Весь университет уже слышал её голос в записи Макса. Теперь она не королева. Она — фигурант.

Денис развернул Василису к себе, подхватил под бедра и усадил на гранитный парапет. Его руки скользнули под её куртку, оглаживая талию, притягивая ближе. — Спасибо тебе, Вася, — он накрыл её губы поцелуем — на этот раз медленным, тягучим, обещающим. — За то, что не ушла, когда я сам в себя не верил. За то, что спасла меня.

Василиса обняла его за шею, зарываясь пальцами в его волосы. Она знала, что впереди еще долгие суды, допросы и, возможно, отчисление Дениса. Но сейчас, под этим огромным небом, она чувствовала только одно: его горячие руки на своем теле и абсолютную уверенность в том, что эта война того стоила. Из отличницы она превратилась в бойца, и этот новый статус ей нравился куда больше.

Броня не ломается с грохотом. Она осыпается мелкой, острой стеклянной пылью, проникая под кожу и разрезая вены изнутри. И когда ты понимаешь, что стоишь голым под ледяным дождем, тебе не «грустно». Тебе, черт возьми, дико, потому что ты впервые в жизни не контролируешь ситуацию.

Дом профессора Громова на Ленинском проспекте встретил нас величественным безмолвием сталинского ампира. Массивная архитектура, высокие потолки и тяжелые дубовые двери подъезда внушали трепет. Здесь Москва не суетилась, она замирала. Мой отец всегда метил в такие круги, строил свои бездушные коробки из бетона и пафоса, пытаясь доказать, что он тоже — элита. Но здесь я чувствовал себя чужаком. Эти стены сохраняли дух той старой интеллигенции, для которой понятия «совесть» и «закон» еще не стали пустым звуком. Для моего отца это были просто переменные в сделке.

В лифте с зеркальными панелями я старался не смотреть на свое отражение. Но зеркала были повсюду. Наследник империи «Монолит-Строй» выглядел как бомж: разбитая скула, наливающаяся фиолетовым гематома, грязная рабочая куртка, пропахшая мазутом и дешевым сигаретным дымом. Я был побитым псом, которого выставили за дверь.

И рядом стояла Василиса. В тесном пространстве кабины её присутствие ощущалось кожей. Её запах — смесь дождя, недорогого мыла и чего-то чистого — забивал мне легкие, вышибая остатки здравого смысла. Я стоял слишком близко. Видел в зеркале, как тяжело вздымается её грудь, как она косится на мою рану. В этот момент я не хотел жалости. Я хотел вжать её в эти чертовы панели, почувствовать её сопротивление и её тепло одновременно. Электрический разряд прошил позвоночник, когда я заметил, как пульсирует жилка на её виске.