Книга Вне конкурса, страница 58 – Софья Ларская

Здесь я была не «девушкой Корсакова», не «бюджетницей из Твери». Я была юристом.

Куратор ждала в маленьком кабинете с облупившимся подоконником. Анна Сергеевна — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она носила недорогие свитера и никогда не жаловалась на зарплату. Я её уважала.

— Садись, Вася, — сказала она, не поднимая головы.

Я села на стул с продавленным сиденьем.

— Что случилось?

Она помолчала. Потом подняла глаза. В них была брезгливость. Нет, не брезгливость — стыд.

— Клиника реорганизуется. Временно закрывается набор новых дел. Старые закрываем в течение месяца.

— Я знаю. И что?

Анна Сергеевна вздохнула, сняла очки, протёрла стёкла.

— Твоя ставка сокращается, Вася. С сегодняшнего дня.

Я не сразу поняла смысл слов. Ставка. Сокращается. С сегодняшнего.

— Меня увольняют? — спросила я тихо.

— Временно приостанавливают. Пока не изменится финансирование.

— А когда оно изменится?

Она промолчала. И это молчание было громче любых слов.

— Это из-за скандала? — спросила я прямо. — Из-за того что я выступила против Соколовских?

Анна Сергеевна надела очки, посмотрела на меня. Взгляд скользнул — и она отвела глаза.

— Это не моё решение, Вася. Я получила распоряжение сверху.

— От кого?

— Не могу сказать.

— Не можете или не хотите?

Она вздохнула, потянулась к папке, вытащила лист бумаги.

— Вот расчёт. За две недели. Подпиши.

Я взяла лист. Сумма была смешной — тысячи три. Мелочь, на которую в Москве можно купить разве что продукты на неделю.

— А Громов знает?

— Профессор Громов в курсе.

— И он не вмешался?

Анна Сергеевна поджала губы.

— Вася, иногда обстоятельства сильнее людей. Даже таких, как Громов.

Я подписала бумагу. Рука не дрожала. Только внутри всё сжалось в тугой, холодный ком.

— Спасибо, Анна Сергеевна. За всё.

— Не за что, — ответила она, и я не поняла: это «не за что» относилось к благодарности или к тому, что она для меня сделала.

Я вышла из кабинета, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Дождь усилился. Я стояла под козырьком, сжимая в руке лист расчёта, и смотрела, как серые капли разбиваются об асфальт.

Меня уволили. Не за ошибки. Не за прогулы. За то, что я была неудобной.

Система нанесла ответный удар.

--

Домой я вернулась только к вечеру. Не сразу. Сначала пошла в универ, забрала кое-какие книги из библиотеки. Потом долго сидела в кафешке на Шверника — той, где мы с Ритой раньше пили чай за двадцать рублей. Потом поехала в центр, просто ходила по улицам, смотрела на витрины, на людей, на жизнь, которая шла мимо.

Мне некуда было спешить. Меня не ждали ни работа, ни деньги, ни будущее.

Дэн позвонил, когда я была уже на подходе к дому.

— Где ты? Я волнуюсь.

— Иду.

— Что случилось?

— Расскажу.

Он встретил меня у подъезда. Стоял под фонарём в своей чёрной куртке, без зонта. Волосы намокли, но он не обращал внимания.

— Ты мокрая, — сказал он, когда я подошла.

— Ты тоже.

Он взял меня за руку, повёл вверх по лестнице. Мы не говорили.

--

В квартире он молча стащил с меня куртку, повесил на вешалку. Заварил чай — тот самый, дешёвый, пакетированный, которого хватало на две кружки. Поставил передо мной.

— Рассказывай.

Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие пальцы.

— Меня уволили.

Он не спросил «за что». Не спросил «почему». Он знал.