Книга Вне конкурса, страница 81 – Софья Ларская

Они знают, что я здесь. Знают комнату. Знают, с кем он.

И говорят обо мне так, будто я вещь на столе. Которую можно убрать, сломать или использовать для давления.

Дэн молчит несколько секунд.

Потом очень тихо:

— Уходите.

— Ваш отец просил передать, — снова первый голос, всё такой же ровный. Будто речь идёт о назначенной встрече, а не о ночной угрозе. — У вас ещё есть шанс закончить всё тихо.

Пауза.

Я слышу, как кто-то переступает с ноги на ногу.

Как скрипит половица в коридоре.

Как моё собственное дыхание срывается на слишком короткие вдохи.

Потом шаги начинают удаляться.

Неторопливо.

Уверенно.

Будто они и не собирались ничего делать прямо сейчас.

Их задача была другой: показать, что они могут прийти.

Дэн ещё долго стоит у двери.

Не двигается, пока шаги окончательно не стихают. Потом осторожно смотрит в глазок. Проверяет замок.

Только после этого возвращается ко мне.

Я пытаюсь улыбнуться.

Губы не слушаются.

— У твоей семьи странное чувство времени для переговоров, — говорю я.

И сама слышу, как дрожит голос.

Он садится рядом.

Матрас прогибается под его весом. Это обычное, бытовое движение почему-то возвращает меня в тело. Я чувствую ткань одеяла под ладонями. Прохладу пола под босыми ступнями. Запах его кожи, ещё тёплый после сна.

Дэн проводит рукой по лицу.

Я замечаю, что пальцы у него тоже напряжены.

— Они правда могут отменить арест счетов? — спрашиваю я.

— Не отменить за один щелчок.

Он говорит спокойно.

— Могут обжаловать. Затянуть. Давить на процессуальные нарушения. На то, что деньги якобы принадлежат третьим лицам. Что блокировка парализует бизнес. У них для этого целая армия юристов и людей, которые умеют делать вид, что закон — это пластилин.

— А ты? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня так долго, что у меня внутри становится больно.

— А я не отступлю.

В комнате снова тихо.

За стеной кто-то включает воду. Где-то далеко хлопает дверь. Но всё это будто принадлежит другой жизни. Где студенты просто спят, ссорятся, готовятся к парам, ругаются из-за очереди в душ.

У нас такой жизни больше нет.

Дэн опускает взгляд на наши руки.

Я сама не заметила, как взяла его за пальцы.

— Я слишком долго жил так, будто у него есть право решать, где заканчивается моя жизнь, — говорит он тихо. — Сегодня ночью я впервые понял: он больше не пугает меня собой. Он пугает меня тем, что может дотянуться до тебя.

Эти слова попадают точно туда, где у меня и так всё дрожит.

Я хочу сказать, что не боюсь.

Но это была бы ложь.

Я боюсь. Очень.

Но ещё больше я боюсь, что он снова попытается решить за меня, сколько мне можно выдержать.

— Тогда перестань думать за меня.

Я сжимаю его руку сильнее.

— Я здесь не потому, что не понимаю риска. Я здесь потому, что понимаю.

Он закрывает глаза на секунду.

Будто мои слова причиняют ему почти физическую боль.

Потом притягивает меня к себе.

Не страстно. Не резко. Без той жадности, которая иногда вспыхивает между нами после опасности.

Просто обнимает.

Так крепко, что я утыкаюсь щекой ему в грудь.

И слышу, как быстро бьётся его сердце.

Мы больше почти не спим.

Лежим рядом. Иногда проваливаемся в короткий мутный полусон. Потом снова просыпаемся от любого звука в коридоре.

В какой-то момент я понимаю: страх стал общим.

Не моим. Не его.