Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 4 – Ирина Савицкая

— Посмотри на меня, — попросила она, беря его за руку.

Костя повернулся медленно, как будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Его лицо, осунувшееся, с синевой под глазами и землистым оттенком кожи, было мокрым от слёз. Губы тряслись, и он что-то пытался сказать, но из горла вырывался только сиплый стон, похожий на звук ломающейся ветки. После аварии он почти потерял речь — врачи сказали, что это временное, что язык не повреждён, просто психика. Но прошло уже три месяца, а Костя мог только «да», «нет» и иногда, по ночам, когда ему казалось, что Вера спит, прошептать одно и то же: «Вер, прости... прости...»

— Тихо, — она погладила его по щеке, и её собственная рука дрожала так, что пришлось придержать её другой. — Всё будет, слышишь? Всё будет хорошо.

Он схватил её запястье с такой силой, будто хотел выкрутить кость, будто боялся, что она исчезнет. И прошептал — это слово далось ему с кровью, с хрипом, с мукой, от которой у Веры перехватило дыхание:

— Что… он… с тобой… сделал?

Вера отвела глаза. Посмотрела на камеру в углу палаты — маленький чёрный глаз с красным огоньком, который горел ровно, не мигая. Где-то там, в кабинете Саввы, на экране ноутбука, сейчас разворачивалась эта сцена: больной парень, его сестра, их обречённые лица. И он смотрел. Наверняка смотрел, попивая свой виски и прожигая экран ненавидящим взглядом.

— Всё нормально, — сказала она в объектив, чуть громче, чем нужно было для брата. — Я просто работаю. Это работа, Кость. Такая работа.

Костя зажмурился, и по его щеке скатилась ещё одна слеза, упала на больничную простыню и оставила на ней тёмное, быстро впитывающееся пятно. Вера наклонилась и поцеловала его в лоб — сухими, потрескавшимися губами, всё ещё помнящими вкус крови там, где Савва вырвал кляп, там, где ткань разорвала уголки губ.

— Я вытащу нас, — прошептала она прямо в братово ухо, почти касаясь его губами. — Клянусь тебе, Кость. Но ты должен держаться. Ты должен жить, слышишь? Не смей умирать. Не смей сдаваться. Пока я дышу, ты будешь дышать. А я пока дышу.

Костя замер на несколько долгих секунд, а потом медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Как приговорённый к смерти, которому вдруг дали отсрочку, но он ещё не верит, что это не сон.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос тот же охранник с бычьей шеей, только теперь без камуфляжа, в простой чёрной футболке, обтягивающей его мощные плечи. Он не вошёл, просто остановился на пороге и бросил:

— Время вышло. Едем.

Вера встала, и Костя вдруг вцепился в её рукав — тонкими, почти прозрачными пальцами, которыми ещё недавно сжимал ручку двери автомобиля за секунду до удара. Но пальцы разжались сами, сил не хватило, и он остался лежать, глядя в потолок мокрыми, красными глазами.

У двери Вера обернулась. Посмотрела на брата, потом снова на камеру. И сказала туда, в красный огонёк, не дрогнув ни одним мускулом на лице:

— Передай своему хозяину. Я всё поняла. И да, у меня есть вопрос.

Она не договорила, какой именно. Охранник взял её за локоть — не больно, но крепко, как берут вещь, которую нельзя уронить — и вывел в коридор.

Там, у выхода, опираясь на швабру и глядя в окно, стояла Баба Зина. Вера хотела пройти мимо, но старуха перехватила её взгляд и покачала головой — медленно, будто отмеряя каждую секунду. А потом сказала тихо, так, чтобы слышала только она: