Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 75 – Ирина Савицкая

Я видел, как она плакала, потому что она думала, что я сплю, а я не спал, я слышал каждое её всхлипывание, каждое «почему», каждое «за что». Хотел сказать: «Не плачь, сестрёнка, я живой, я справлюсь», но не мог, язык не слушался, только мычание и слёзы, мои слёзы, мужские, которые я не показывал никому, даже себе, даже в самые тёмные ночи, когда хотелось просто исчезнуть и никого не мучить.

Потом пришёл он. Савва. Я знал его по фотографиям в новостях, по слухам, по шёпоту, который ходил по городу, — криминал, разборки, автосалоны, трупы. Он вошёл в палату, и я сразу понял, кто он, по взгляду, по тому, как он держится, по запаху дорогого одеколона и стали. Он посмотрел на меня, как на пустое место, как на мусор, который нужно выбросить, и сказал: «Ты убил её, я убью тебя или твою сестру, выбирай». Я закрыл глаза и думал, что он шутит, что это какой-то страшный сон, но он не шутил, и когда Вера перестала приходить по ночам, сначала на день, потом на два, потом на три, я понял, что она теперь у него, у этого монстра в человеческой шкуре.

Я хотел закричать, когда догадался, но не смог, горло сжалось, как тисками, и только слёзы, опять слёзы, и ненависть, такая сильная, что я боялся, что сердце не выдержит. А потом она пришла, совсем другая, не моя сестра, которая боялась темноты и пауков, а незнакомая женщина с горящими глазами и синяками на шее, от которых у меня кровь стыла в жилах. Она села рядом, взяла меня за руку и сказала: «Кость, это была не твоя вина, тебя подставили». И я почувствовал, как с плеч упала гора, как открылось второе дыхание, как внутри что-то щёлкнуло и заработало.

Я начал говорить сначала по слогам, как ребёнок, который учится произносить «мама», потом целыми фразами, хриплыми, ломаными, но живыми. Врачи сказали — чудо, Вера сказала — любовь, а я знаю: это злость, злость на тех, кто подставил меня, на Дину, на её отца, на Вадика, на всех, кто смотрел и молчал, злость, которая заставила мои мышцы работать, мои связки дрожать, но звучать, как натянутые струны.

Теперь я учусь ходить, опираясь на стены, на костыли, на Веру, и падаю, и встаю, и падаю снова, и каждый раз, когда колени подкашиваются, я вспоминаю её лицо и поднимаюсь. Я буду ходить, ради неё, чтобы, когда придёт время, встать рядом и сказать тем, кто хотел нас уничтожить: «Вы проиграли, мы здесь, и мы не сломались».

Я знаю, что Вера спит с ним, с нашим врагом, который стал кем-то другим, я не знаю, как это назвать — союзником, любовником, частью семьи. Я не хочу в это вникать, не хочу представлять, что они делают, когда закрывают дверь, не хочу ревновать или ненавидеть, я хочу только одного — чтобы она была счастлива, даже если это счастье пахнет порохом и кровью, даже если оно стоит слишком дорого.

Я видел, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит, — как на икону, как на чудо, как на что-то, что нельзя потерять, потому что второй раз такое не подарит никто. Может, у них получится, может, этот монстр действительно способен на что-то, кроме убийств, может, воскресенье наступает даже для тех, кто продал душу дьяволу. А может, я просто хочу верить, что моя сестра не ошиблась, что она не зря прошла через этот ад, что в конце будет свет, а не очередная тьма.

Однажды она сказала: «Кость, я люблю его», и я ответил: «Знаю». Это было самое трудное слово, которое я произнёс за последние месяцы не потому, что трудно выговорить, а потому что трудно принять, трудно согласиться, трудно не закричать: «Как ты можешь любить того, кто сделал с тобой это?» Но я принял, ради неё, ради мира, ради того, чтобы этот кошмар наконец закончился и мы могли жить дальше, не оглядываясь назад.

Баба Зина, как оказалось, была связной нашего отца, и я до сих пор не могу поверить..., и я до сих пор не могу поверить, хотя Вера рассказала всё, от начала и до конца. Я не знал, она не знала, мы росли сиротами при живом родителе, и я ненавижу его за ложь, за годы одиночества, за то, что он превратил Веру в пешку в своей игре. Но я благодарен ему за одно — он оставил нам выбор, и Вера выбрала правильно, она выбрала себя, а не его империю, не его деньги, не его месть. Она выбрала жизнь, и я выберу её, всегда, даже если придётся убить, даже если придётся умереть, даже если придётся простить того, кого прощать нельзя.

Я сижу в кресле, смотрю в окно и жду, когда она придёт — с новостями, с улыбкой, с запахом его одеколона на своих волосах, — и я скажу: «Привет, сестрёнка, как дела?» А она ответит: «Горю, но это приятное горение». И мы засмеёмся, как в детстве, до того, как мир разбился вдребезги, и я почувствую, что всё будет хорошо, потому что она рядом, потому что мы живы, потому что пепел, который остался от нашей прошлой жизни, даст начало новому огню.