Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 69 – Ирина Савицкая

— Вер, — он улыбнулся, когда она вошла, и его улыбка была кривой, неполной, но настоящей, и Вера почувствовала, как слёзы подступают к горлу.

Костя сидел прямо, и Вера сразу заметила, что на коленях у него лежал блокнот и ручка. Он писал — медленно, выводя буквы дрожащей рукой, но писал. Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся, и его улыбка была уже не той кривой, болезненной, а почти обычной. Он постучал пальцем по блокноту, а потом произнёс — по слогам, запинаясь, но всё же вслух:

— Я... учусь... го-во-рить... сно-ва.

— Кость! — Вера бросилась к нему, обняла, и он похлопал её по спине своей слабой, но уже не безвольной рукой.

— Не... всё, — выдохнул он. — Но... кое-что... уже...

Он взял блокнот и показал ей исписанный лист. Там были слова: «Вер», «жива», «люблю», «молодец». Он учился писать и говорить одновременно.

— Ты говоришь! — прошептала она, не веря своим глазам.

— Ещё... мало, — он снова взял ручку и написал: «Но скоро буду как раньше». — Каж-дый день... по но-во-му сло-ву... или по два.

Вера села рядом, взяла его руки в свои, и они говорили — он словами, она за двоих. А в конце он всё же выдавил длинную фразу, которая далась ему с болью, с хрипом, но прозвучала:

— Я... лю-блю... те-бя... Вер.

И это было главное.

— Кость! — она обняла, прижалась к его худым плечам, и он пах не больницей, а домом, и это было самое прекрасное, что она чувствовала за последние дни. — Ты говоришь, ты говоришь!

— Да, — прошептал он, и его голос был тихим, как шорох листьев, но она слышала каждый звук.

Вера села рядом, взяла его руки в свои, и его пальцы были тонкими, слабыми, но она чувствовала, как он сжимает её ладони, и это пожатие было крепче, чем месяц назад. Она рассказала всё — про отца, про Дину, про встречу с ворами в законе, про гараж, который сожжёт сегодня, и Костя слушал, не перебивая, и только иногда закрывал глаза, и Вера знала, что он видит то же, что и она, — тот самый огонь, который горел внутри них обоих.

— Ты силь-ная, — сказал он, когда она закончила, и в его голосе не было зависти, только восхищение.

— Я счастлива, потому что у меня есть ты, — ответила Вера, и она кивнула на дверь, за которой стоял Савва, потому что знала, что он там, знала, что слушает, знала, что не войдёт, потому что это её время. — И он, Кость, он, который научил меня, что любовь бывает разной — и больной, и здоровой, и убивающей, и спасающей.

— Лю-бишь? — спросил Костя, и в его голосе не было осуждения, только любопытство, потому что он всегда хотел для неё счастья, даже когда не верил, что оно возможно.

— Кажется, да, — ответила Вера, и она не стала врать, потому что врать брату, который ждал её десять лет, было бы предательством. — Не знаю, достоин ли он меня, — сказала Вера, и она улыбнулась той улыбкой, которая появилась у неё после гаража, после крови, после слёз. — Но я достойна его, Кость, потому что я Вера, и я выбираю, с кем мне гореть, и с кем мне лететь, и с кем мне умирать, если придётся.

Костя улыбнулся, и он погладил её по щеке своей слабой, ещё дрожащей рукой, и этот жест был таким знакомым, таким детским, что Вера не выдержала и заплакала — тихо, без звука, просто слёзы текли по её щекам, падая на его пальцы.

— Иди, — сказал он. — Будь коро-левой.