Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 74 – Ирина Савицкая

Она увидела мой блокнот, тот самый, синий, потрёпанный, с закладками на стихах, которые я перечитываю, когда не могу спать. Я хотел провалиться сквозь землю, закрыться, убежать, но она сказала: «Мне понравилось, особенно про весну, которая приходит только в конвертах», и я почувствовал, как сердце прыгнуло к горлу и застряло там, как кость. Глупо, мне сорок лет, я прошёл тюрьму, две войны, десятки перестрелок, я хоронил друзей и врагов, а девчонка в чужом спортивном костюме одним словом превратила меня в мальчишку, который боится признаться в том, что чувствует.

Я не завидую Савве, он мой друг, брат, командир, я умру за него, не задумываясь, и он за меня, наверное, тоже. Но иногда, когда они уходят в спальню и закрывают дверь, я сижу на кухне и смотрю в одну точку, и представляю, что это я держу её за руку, что это я целую её висок, что это она говорит мне «спокойной ночи» и улыбается той улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. Бред, стихи — это бред, а реальность — вот она, чёрная машина у ворот, пистолет под мышкой, запах крови на руках, который не смывается, и я не имею права на любовь, потому что я пёс Саввы, а псы не влюбляются в хозяек.

Но когда Вера улыбается мне, просто так, за то, что я подал ей кофе или открыл дверь, я чувствую, как во мне прорастает что-то зелёное, живое, то, что я убил в себе много лет назад, когда впервые взял в руки оружие и понял, что обратной дороги нет. Однажды она сказала: «Глеб, вы хороший», и я не ответил, потому что хорошие не убивают, хорошие не молчат, когда их друг насилует девушку в гараже, хорошие не смотрят в камеру, пока брат плачет в больнице, не подозревая, что его сестра стоит на коленях перед тем, кто должен стать её палачом. Я не хороший, я просто выживаю, и она моё сладкое наказание за все грехи, которые я совершил и ещё совершу.

Я напишу стих про неё, длинный, на несколько страниц, с эпиграфом из Есенина, и никому не покажу, спрячу в сейф, как Савва прячет её больничную форму, и буду перечитывать по ночам, когда она спит с ним в одной постели, а я дежурю у ворот и слушаю, как ветер шуршит листвой и как где-то вдалеке лает собака. «Вера, четыре буквы, в них целая жизнь, которой у меня не было и не будет», и это не стихи, это правда, которую я никогда не скажу вслух.

* * *

Костя. Тот, кто смотрит с коляски

Я помню всё, каждую деталь, каждую секунду той ночи, когда мир перевернулся и остановился, как старые часы, которые забыли завести. Я был за рулём трезвый, абсолютно, я не пью из-за эпилепсии, и Вера знает, и врачи знают, и соседи знают, но они сказали — 1,2 промилле, и я поверил, потому что, когда все вокруг твердят, что ты виноват, ты начинаешь сомневаться даже в том, что помнишь, даже в том, что дышал, даже в том, что жил.

Я не помню аварию, мозг стёр эту запись, наверное, чтобы не сойти с ума. Помню только боль, дикую, разрывающую, как будто меня перерубили пополам и забыли собрать обратно, и голос сестры: «Кость, держись, скорая едет, слышишь, держись, не смей умирать». А потом темнота, месяц темноты, без снов, без мыслей, без надежды, и когда я очнулся, мои ноги меня не слушались, и я не мог говорить, и только слёзы текли по щекам, и Вера вытирала их и шептала, что всё будет хорошо, хотя сама не верила.