Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 56 – Ирина Савицкая

— Сколько здесь? — спросила она, и её голос был ровным, хотя внутри всё кипело, потому что она никогда не держала в руках больше десяти тысяч рублей, а здесь были миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов.

— Около ста миллионов долларов, — ответил Давид Аронович, и он сказал это так, будто речь шла о стоимости проездного билета. — Плюс недвижимость, плюс автосалоны Саввы, он, кстати, тоже в доле, и ещё кое-что, о чём лучше говорить наедине.

— Савва? — Вера повернулась к нему, и в её взгляде не было упрёка, только холодное, тяжёлое любопытство, как у следователя, который уже знает ответ, но хочет услышать признание.

— Твой отец вложил деньги в мою сеть, когда я начинал, — ответил Савва, и его голос был спокойным, хотя Вера чувствовала, как напряглись его мышцы, как сжались желваки на скулах. — Я не знал, что это он, думал, просто инвестор, который хочет остаться в тени, таких много в нашем деле.

— Теперь знаешь, — сказала Вера, и она закрыла папку, и звук, который издала кожаная обложка, был похож на выстрел. — Давид Аронович, я хочу всё перевести в легальные активы, чтобы мои дети, если они у меня будут, могли смотреть в глаза людям без страха, и закрыть все криминальные схемы, которые тянутся за этим добром. У нас есть месяц?

— Месяц? — адвокат усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько бывает у людей, которые видели, как рушатся империи, и знают, что восстановить их невозможно. — Год, если повезёт, и если никто не будет мешать, и если вы не передумаете после первой же угрозы. Ваш отец строил эту империю двадцать лет, камень за камнем, труп за трупом. Разрушить её можно за один день, но последствия... вас убьют, Вера Петровна. Не сразу, не быстро, но убьют. Или сделают так, что вы сами захотите умереть.

— Пусть попробуют, — повторила Вера, и эти слова стали её мантрой, её оружием, её щитом. — Начинайте, Давид Аронович, и дайте мне список тех, кто особенно опасен, я хочу знать врагов в лицо, чтобы не улыбаться тем, кто готовит мне яд.

— Первый враг — вы сами, — сказал адвокат, и он снял очки, протёр их платком, и Вера увидела его глаза — усталые, грустные, с красными прожилками, как у человека, который давно не спит по ночам. — Потому что вы женщина, в этом мире женщин не любят, особенно умных, особенно красивых, особенно тех, у кого есть деньги и власть. Вас будут ненавидеть за то, что вы родились женщиной, и это самое страшное оскорбление, которое нельзя смыть.

— Тогда я буду глупой на публику, чтобы они думали, что мной легко управлять, — ответила Вера, и она улыбнулась той самой улыбкой, которую он сам в ней воспитал — холодной, опасной, не предвещающей ничего хорошего. — А умной я буду в спальне, с тем, кто этого достоин.

Савва положил руку ей на плечо, и этот жест был собственническим, тяжёлым, таким, который не оставлял сомнений в том, кто рядом с ней и кого боятся её враги. Вера чувствовала тепло его ладони через тонкую ткань платья, и это тепло было как якорь, который не давал ей улететь в пропасть, как напоминание о том, что она не одна.

— Мы сделаем это, — сказал Савва, и его голос был спокойным, как у человека, который уже всё решил и не собирается советоваться. — Вместе. И пусть попробуют встать на пути.

* * *

— Глеб, как там дела с водителем? — спросил Савва, когда они вышли из бизнес-центра.