Онлайн книга «Московский вальс»
|
Алена возлежала как царица, сложа руки на груди и глядя в темный, с проблесками от проезжавших машин, потолок. Впрочем, машины были редко: народ рано ложился спать. И вообще здесь, в Братиславе, жизнь была совершенно другой. Тихой, спокойной, размеренной. Алена слушала дыхание и сопение мужа, который спал чутко, тревожно, боясь задеть и нарушить покой. Но купленная родителями кровать была просторной, и Матей спал с краю, на расстоянии вытянутой руки. Алена думала о том, как и где проходили бы ее последние дни перед родами там, в Москве, если бы она осталась. И ей становилось страшно. «Не думать, не думать, – повторяла она про себя. – Не думать и не вспоминать!» Потому что так от этого становилось плохо, так больно и страшно, зачем она опять вспоминает, зачем? И почему это все не проходит, не отпускает, не проявляет к ней милосердия? Какое-то непрошедшее время, непроходимая боль… Но не думать она не могла. Где сейчас Левка, в СИЗО или уже на этапе? Наверняка прошел суд и вынесен приговор, и она не знает, сколько ему присудили. Она ничего про него не знает. Да и не хочет знать! Да и откуда, собственно? Из прошлой жизни она ни с кем, кроме Маринки и Луцки, не общается. А для них эта тема табу. А если Левка на свободе? Нашел хорошего адвоката, его вытащили из тюрьмы… Если он ищет ее? Вряд ли… Он знает, что Алена вышла замуж и уехала. Сам же написал: «пусть Ковачова уезжает». Какие унизительные, болезненные слова. Пусть Ковачова уезжает. Он распоряжается ее жизнью, он так решил. Он! Вот только это было ее решением. Где она была бы сейчас, сложись все иначе? В его родительской квартире с нелюдимым братом и такой же странной мамашей? Или в поместье, как он шутливо называл избушку, где они встречали Новый год? Наверное, там, где же еще. Он убедил бы ее, что в тишине и на свежем воздухе, им – ей и ребенку – будет прекрасно. Он умел убеждать. Или это она сама смотрела ему в рот, все принимая за чистую монету? Алена бы и не возражала, куда там… Села бы в лесу – и сидела помалкивала, одна, пока он, как деловой мужчина, решал свои дела. — Это, Аленький, женская доля – ждать своего мужчину, – шутил он. – Так было во все времена. С охоты, с войны. А Пенелопа – сколько она ждала своего муженька? Еще и от любовницы! А если бы понадобилось к врачу, если бы что-то заболело, если б стало плохо? Куда бежать, в какую сторону? Да и как? Нет, все правильно. Он выбрал свой путь, она выбрала свой. Их пути разошлись. Но эти слова – «передайте Ковачовой» – она не забудет. Никогда. Ей было хорошо здесь, в родной Братиславе. А ведь она почти изменила ей, влюбившись в чужой город. Здесь не было толп, очередей, спешки, торопливости, почти не было хмурых обиженных лиц, всегда готовых к хамству. Здесь, забираясь в переполненный автобус, не пинали локтями и кулаками, не осыпали матом. Да и переполненных автобусов тоже не было. За кусок колбасы не дрались, а если случайно задевали локтем или плечом, улыбались и говорили «препак»[6]. По воскресеньям они с Матеем шли в парк, сидели на лавочке, пили сок или ели мороженое. — А помнишь, – говорил он, – как мы ели его тогда, на Ленинском? Кажется, «Ленинградское», или я путаю? И было так холодно, помнишь? Алена, положив голову на мужнино плечо, притворно вздыхала: |