Книга Московский вальс, страница 114 – Мария Метлицкая

Алена проспала до позднего вечера, а пока он стелил дочке постель, грел молоко, подмывал и надевал памперс, кормил, пел песни и рассказывал сказки.

На сказке малышка уснула. Он послушал ее дыхание, убедился, что оно ровное и спокойное, приоткрыл форточку, в который раз поправил одеяльце и наконец вышел из комнаты.

Плюхнулся в кресло, и только тогда почувствовал, как безумно устал. Устал так, что не было сил поднять руку, встать из кресла, налить себе чай. Так в кресле и уснул.

Разбудила его жена: всклоченная, перепуганная, обалдевшая.

Она металась по квартире, бегала к дочке, зачем-то трогала ее лобик, то закрывала, то открывала форточку. Будила Матея, а пока он тер заспанные глаза, горько плакала, сидя рядом.

Тогда он обнял ее – и сидели они так долго, час, два, три, пока за окном не начало светать. И в те часы он понял, что нет никакого чужого ребенка, а есть его дочь. Его дочь, его жена, его семья.

Второй случай был, когда Элишке исполнилось три.

Она слетела со ступенек – не с лестницы, какая там лестница, – три деревянные ступеньки дачного домика. Никто и не думал нервничать, пошла и пошла. Алена посмотрела на дочь и, даже не подумав о плохом, продолжила чистить картошку.

Через минуту раздался душераздирающий крик.

То, что девочка скатилась со ступенек, было пустяком, ерундой, – ну подумаешь, испугалась, испачкалась, поревела.

Дело было серьезнее: в траве торчал невидимый кусочек камня – небольшой острый уголок крупной гальки. Этот уголок разбил дочкин лоб, место нестрашное, но кровавое – надбровье. Кровь лилась ручейком, заливая глаз, нос, попадая в рот.

Матей схватил девочку, крепко прижал ее к себе и начал с ней кружить, как в танце, сильнее, еще сильнее, еще…

Алена с трудом вырвала дочь из его рук, перепуганную, испачканную кровью, смешанной со слезами и соплями.

— Дурак, – прошипела жена. – Вымыть и обработать, а не кружить, чтоб еще и затошнило!

Матей растерянно кивнул, закурил, ушел в глубь участка и понял, что обиделся. Он же хотел только отвлечь, чтобы она… Нет, Алена была права. Но в те минуты он не подумал об этом! Он вообще ни о чем не подумал: только бы успокоить ее, только бы она улыбнулась! И вправду дурак…

Когда он вернулся, Элишка – чистая, отмытая, с пластырем на лбу, с распухшим ртом и красными глазами, сидела на стуле и, всхлипывая, ела яблоко.

Алена на него не глядела. Злилась.

— Папочка! – закричала дочка. – А ты меня еще покружишь?

И он, действительно балбес и дурак, кинул победный взгляд на жену.

Конечно, он считал Элишку дочерью. Родной и самой любимой дочерью. И она отвечала ему взаимностью: бежала навстречу, караулила у двери, бросалась на шею, целовала. Обижалась, если он задерживался, плакала, когда уезжал в командировку… В общем, эта любовь была взаимна.

Постепенно Матей перестал искать сходство с тем человеком. А когда перестал, его отпустило.

Элишка была его дочерью. Его любимой девочкой, его куколкой, принцессой, зайчаткой, сладкой булочкой, – и все остальное было не важно. Матей не спал ночами, когда она болела. Возил ее к врачу. Ходил в парк на прогулки: сначала в коляске, а потом за руку. Дочка крепко держалась за его руку, и он млел от счастья. Он купал ее, покупал ей подарки, научился разбираться в девичьей одежде, читал на ночь сказки, плавал с ней в бассейне. Матей был рядом всегда и везде, и часто ему казалось, что он видит свои черты в этой маленькой девочке. Ну если не внешние, то внутренние точно.