Книга Московский вальс, страница 42 – Мария Метлицкая

Марина задумалась, то ли вспоминая косточку отбивной, то ли размечтавшись о кабаке. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

— Продолжу, чтобы до тебя дошло окончательно. Наша советская система построена на знакомствах, блате и взятках. Поэтому у нас много пословиц, типа «хочешь жить – умей вертеться» или «красиво жить не запретишь». Или вот: «от работы кони дохнут». Или: «нужда – мать изобретательности». Достать путем взятки, услуги, подарка (в виде коробки конфет или французских духов) можно что угодно! Не веришь? А зря. От ковра до мебели, от машины до места в институте, от должности до места в детском саду, от билетов в театр – до билетов на поезд. От и до! Было бы кому дать, понимаешь? Дать на лапу.

— Почему на лапу? – монотонно, как автомат, спросила Алена.

Марина махнула рукой:

— Что-то из Франции, точно не помню. Кажется, из-за высоких налогов на свинину, сборщику давали взятку в виде куска сала, и это называлось «смазать лапу». Да какая разница! Главное, что здесь все – все, понимаешь? – построено на этом! Никакой бюрократии: занес – получил! Быстро и четко, без проволочек. Потому что дефицит порождает систему взяток. А дефицита у нас…

Марина вздохнула.

— Безусловно, есть люди принципиальные, которым эта система противна. Дед у меня такой был… Коммунист, прошел всю Отечественную… За что, говорил, я кровь проливал? За то, чтоб толстожопой Марьиванне в жилконторе подносить и кланяться?.. Делов там было – с гулькин нос, но нет, не пошел, куда там… Так о чем я? О том, что нашего Левчика эта система не просто устраивает – он в ней как рыба в воде. Все схвачено, за все уплачено…

— Тоже поговорка? – усмехнулась Алена.

— Кажется, из какого-то фильма. Не помню. – Марина снова вздохнула и устало добавила: – Не поедет он в твою Чехословакию. Так, на недельку-другую, и заторопится обратно. Здесь его страна, понимаешь? Здесь он ориентируется, умеет устраиваться и даже неплохо жить. А кто он будет там? И кем он будет там? Языка он не знает, о’кей, выучит. Но работать в том же НИИ, только с видом на Дунай, а не Москву-реку? Эх, Аленка… Какая же ты у нас дурочка…

Наконец Алена разревелась. Плакала она горько, уронив лицо в ладони. Слезы текли сквозь пальцы, ручьем стекая по шее, груди и падая в вырез рубашки.

Марина обняла ее и принялась утешать.

— Ну прости! Я же из лучших побуждений… Не реви, умоляю! У нас каникулы, послезавтра я провожу тебя на вокзал, ты сядешь в поезд и успокоишься! Стук колес всегда успокаивает! Посмотришь в окно, почитаешь, подрыхнешь – и к Братиславе придешь в себя! Причешешься, подкрасишься, и с гордо вскинутой головой – на перрон! А там упадешь в объятия своих, вокруг лето и твой родной город. А дома накрыт стол с твоими любимыми блюдами… Ну, что ты любишь? Что мама тебе приготовит?

Марина потрясла подругу за плечо.

— Эй, хватит! Морду раздует – и явишься к своим отекшая, с заплывшими глазами. Все, иди умываться, и будем пить чай! А может, винца? Забыла, у нас есть в заначке!

Алена умылась и посмотрела на свое лицо. А ведь Маринка права! Не лицо, а заплывшая харя. Значение этого слова Алена знала: так называли синие лица алкашей. Да уж, явиться с таким личиком к маме… Ее тут же заберут из института, и московская история закончится сама собой.